Белый генерал. Большой концерт - Николай Соболев

себе путь сквозь торосы человеческого зимнего моря. Следом поспешал Круковский с моими чемоданами, грозно шипя, как рассерженный гусь, на носильщиков-татар. Под негодующие причитания Клавки я был сдан на поруки растерянному кондуктору, впервые столкнувшемуся со столь экстравагантным способом прибытия важного пассажира.

— Ваше превосходительство! За столбик, за столбик! Ножку на ступенечку — аккуратненько, — подсказывал он, не зная за что хвататься — то ли за поручень, чтобы его протереть, то ли за мой локоть, то ли за мелочь, которую ему сыпали без счета все подряд, дабы в дороге не оставил меня своим попечением.

Я, слегка возбужденный хмелем всеобщего восхищения, энергично вскарабкался в сени вагона, оглянулся на провожатых, на обычную предпраздничную вокзальную толпу. На перроне под строгим приглядом полицейских и жандармов толкались рабочие, разъезжавшиеся по домам на Рождество. В руках тюки с подарками для родных — со сладким угощением с праздничных базаров и нарядной мануфактурой. На собравшихся меня проводить студентов-барчуков и прочую чистую публику поглядывали с интересом.

— Кого чествуют? Кака така важна птица пожаловала?

— Защитник Герцеговины!

Фабричный рабочий из мужиков, в ситцевой косоворотке под измазанной вонючей дрянью теплой поддевкой, но ходовой парень, выдал во всю Ивановскую перл, хоть стой хоть падай:

— Он, должно быть, любовник еный.

— Кто? Чей?

— Да герцогинин-то защитник. С чего бы стал он защищать ее, кабы промеж них ничего не было?

— Деревенщина ты серая, Герцеговина страна, а не баба! — подняли болтуна на смех стоящие рядом заводчане.

— Поработаешь с мое 14 часов у ткацкого станка, посмотрю, какой из тебя умник получится! — окрысился фабричный на самого смешливого.

Краснощекий полицейский погрозил ему кулаком. Перронный кондуктор покатился от хохота, встревоженные пассажиры первого и второго класса возмущенно зашикали, молодцеватый станционный жандарм остался недвижим, тщетно пряча улыбку в густых усах.

Я прошел на свое место. Позади пытхел Клавка, бормоча под нос: «нашли себе полюбовничка». Ваня Кашуба, добровольно взявший на себя обязанности моего ординарца на время поездки, уже сторожил купе.

Раздался третий звонок, за ним свисток, паровик взвизгнул, лязгнули сцепки, колеса пришли в движение, лица провожающих и ожидавших другого поезда, восторженные, хмурые, веселые, озабоченные, поплыли назад. Меня ждал Петербург. Меня ждала судьба. Пан или пропал — без армии, без служения царю и Отечеству не вытянуть цепь, за которую ухватился.

— Выбрось Миша из этого уравнения царя, Родина превыше всего, — в очередной раз клюнул меня в мозг Дядя Вася.

Как же объяснить ему, что не могу я разделить Россию и Государя.

— Не боись, генерал: и без тебя найдутся разделители. И защитнички тоже будут, похуже врагов. Не о самодержце нужно думать, а о том, что мы замыслили.

* * *

На Знаменской площади у Николаевского вокзала, как всегда, царило столпотворение извозчиков и лихачей. Первые в характерных квадратных шапках из сукна или бархата, вторые в лихо заломленных «боровках» с синим верхом наперебой весело кричали прибывшим на московском поезде:

— Поедем, барин! Резвая лошадка — прокачу!

Я знал, что лихача меньше чем за три рубля не взять, а несолидного седока он может и вовсе ошарашить ценой, чтобы не лез. Прошел мимо, лишь облизнувшись на чудесные пары кровных рысаков и ладные сани с острыми полозьями.

— Ваше Превосходительство! — заступил мне дорогу улыбающийся возница в «волане» с лисьей опушкой, подпоясанный узорчатым ярко-синим поясом. — Куда ж это вы? Негоже народному генералу к «ванькам» садиться. Извольте ко мне. Денег не возьму.

Он гостеприимно откинул лосиную шкуру, открывая свою «эгоистку» на одну персону.

Я довольно крякнул, уселся.

— Ваня, — окликнул ординарца. — Берите извозчика, буду ждать вас в доме графа Адлерберга, Фонтанка, 20.

— Но, залетные! — закричал лихач.

Он ловко выкрутился из экипажной неразберихи и еле-еле разминулся с удалой тройкой, когда выезжал на Невский. Мимо нас под звон серебристых колокольчиков просвистел расписанный цветами и петухами экипаж с развеселой компанией из шести человек, громко распевавших песни. Его кучер в русском кафтане и шапке с павлиньими перьями обернулся, чтоб погрозить кулаком, но, заметив меня, тут же стушевался, наш возничий расхохотался и взбодрил рысаков:

— Давай, голубчики!

Сани набирали ход. Мы обогнали конку с вагоном-империалом — его тянула в сторону Дворцовой площади понурая лошадь. Звенел колокольчики на пружинке кондуктора, с верхнего этажа доносился грохот — это пассажиры выбивали дробь ногами, пытаясь согреться. По тротуарам двигались печальные женщины, закутанные до бровей.

По левую руку в просвет улицы виднелись пустыри и дровяные склады.

— Глазам не верю, никак Пушкинская? — удивился Дядя Вася. — Не застроена еще…

Не Пушкинская, а Новая. Что вас так удивило?

— Бывал здесь, когда город на Неве защищал.

От кого?

— От немцев, от кого же еще?

Вы немцев допустили до Петербурга? Как же вы посмели⁈

— Так вышло, — извиняющимся тоном ответило мое второе Я. — Но зато вломили им от души.

Перед глазами знакомо мелькнула вспышка, Невский исчез, вместо него перед моими глазами предстали поляна то ли в аккуратном лесу, какие бывают только в Германии, то ли в парке, а в ее центре довольно странная группа офицеров. Одни — в сером, со странными серебряными зигзагами на черных воротниках, другие — в тусклом зеленовато-коричневом, с дубовыми листьями на алых петлицах. По надменно-спесивым лицам и крестам на шее я догадался, что это немцы. А напротив них стоял офицер моих лет в мятом кителе болотного цвета с двумя пятиконечными звездами на погонах — типичный русак, вот тебе крест! Его слова в этом меня убедили бесповоротно:

— Войне п…ц! Вот вам х., а не Россия! Ферштейн?

Видение исчезло. Я удивленно моргнул.

Кто это был?

— Как — кто? Я! Пленным генералам немецким сказал в последний день войны.

Мела поземка. На тумбах вдоль проспекта стояли плошки и шкалики — вечером их зажгут, наполнив салом или керосином, такая себе иллюминация. Праздничный Петербург казался мне унылым, навевающим тоску. Но я впервые хохотал до упаду после встречи с Андраши в Дубровнике. Вот она — сила животворящая русского народного языка!

Преображенский храм и Спасское, усадьба Скобелевых в Рязанской губернии

Глава 3

Змеи и львы оштукатуренного болота

Экипаж свернул на Фонтанку. Вот и трехэтажный дворец Голицына. Здесь помещалась канцелярия Министерства императорского двора и все многочисленное семейство Адлербергов — от патриарха фамилии, Владимира Федоровича,