Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

уключине под действием волн, ударило Кипа рукояткой по ногтям, и он хрюкнул от боли. Изогнув запястье, чтобы дотянуться до своих кандалов, он стал перебирать цепь и понемногу добрался до весла. На самом деле он не забыл о том, что так можно, – просто всегда лучше прикинуться глупее, чем ты есть на самом деле. Стараясь не выдать, что прикидывает на ощупь длину цепи, Кип взялся за весло. Потом повторил то же самое левой рукой – и наконец вновь принялся грести.

– Немного левее, – скучающим тоном проговорил Зимун. – Да, вот так.

«Это можно сделать только одним способом: я должен вытолкнуть Зимуна из лодки и при этом не полететь за борт сам. Когда Зимун окажется в воде, от его пистолета не будет толку. Времени у него хватит только на одно действие. Однако любой люксин обладает массой, а значит, какой бы цвет он ни выбрал, бросок толкнет на глубину его самого».

Если Зимун промахнется с этим первым ударом, у Кипа будет шанс. Ему придется грести как сумасшедшему. Когда он наконец увидит, насколько они далеко от берега, можно будет решить: либо вернуться и убить Зимуна, либо оставить его в море на произвол судьбы… Впрочем, после невероятного спасения Зимуна из кишащих акулами вод в их прошлую встречу Кип предпочитал не рисковать и покончить с ним раз и навсегда.

«Но если я промедлю, Зимун меня пристрелит. Или ранит. Учитывая мою слабость и то, что я понятия не имею, куда грести, – это неизбежная смерть. Да и, если мы оба свалимся в воду, мне тоже ничего не светит…» Даже когда Кип был в полном здравии, Зимун плавал гораздо лучше его. «У меня будет только один крошечный шанс. Надо приготовиться к нему заранее».

Зрачки его глаз, закрытые от света повязкой, были естественным образом расширены. Кип попытался сознательным усилием сузить зрачки – действие, которое любой опытный цветомаг должен уметь производить мгновенно.

«Если меня ослепит свет, я промахнусь. Если…»

Зимун передвинулся на скамье.

– Орхолам! – произнес он.

Нужный момент наступил так внезапно, что Кип едва его не прозевал.

– Галера, – сказал Зимун. Судя по приглушенному звуку его голоса (как подсказал Кипу синий люксин в его теле), он говорил, отвернувшись и глядя куда-то вбок. – Кажется, пираты.

«Сейчас!»

Люксин прорвал кожу на его висках. Синими люксиновыми пальцами Кип стащил с головы повязку – и прыгнул вперед.

Глава 4

– Если от тебя хоть чуточку понесет смолой, моя палуба покроется мелкими кусочками, слышишь, Гайлуша? Такими красными, серыми и костяными. Смекаешь, о чем я? Я знаю все ваши люксинические запахи, – продолжал Пушкарь, выводя его на палубу «Шальной клячи». – Хотя в твоем случае это скорее будут не кусочки, а такая коричневая жижа, а? Скажи, я прав?

Гэвин выбрался на свет, чувствуя свинцовую тяжесть в сердце.

– Угу, – откликнулся он.

«В смысле, у меня дерьмо вместо мозгов. Очень смешно».

– Люксинические? Или люксические? Люксинские? – не унимался Пушкарь. – Как правильно?

Этот человек любил родной язык, как домашний тиран любит свою жену, над которой регулярно измывается.

– Люксиновые. Но твой вариант нравится мне больше.

– Ха!

Время близилось к полудню. Крутые волны швыряли легкую галеру сильнее, чем можно было ожидать, – ангарские корабли были не похожи на те, к которым он привык. Однако свет дня, всегда игравший в его жизни наиболее заметную роль, сейчас показался Гэвину совсем невыразительным. Несмотря на сплошную облачность, для Призмы освещения должно было быть предостаточно. И все же прикосновения этого света к его коже были словно поцелуи любовницы, задержавшейся дольше желаемого. Разнообразие оттенков серого, белого и черного приводило его в отчаяние, так же как прежде искрящееся буйство красок давало невообразимую силу.

Гэвин считал, что приноровился к потере цветов, но одно дело, мириться со своей утратой в сумраке темницы, и совсем другое – видеть, что твоей темницей стал весь мир. И Пушкарь это понимал. Ему достаточно было одного взгляда на глаза Гэвина в тот вечер, когда он выудил его из воды, чтобы понять.

Тогда почему же он нервничает сейчас?

«Потому что он Пушкарь».

– Вставай на кости! – велел капитан.

Гэвин опустился на колени, расставив их пошире, чтобы качка не опрокинула его навзничь. Все тело болело, и он не мог бы сказать, на пользу ему эта разминка или во вред, но если он сумеет не лишиться головы или какого-нибудь другого важного для себя органа, любая передышка от гребли была благословением.

Пушкарь взглянул на него.

– И куда же подевался великий Гэвин Гайл, вертевший весь мир на черенке своих прихотей?

С одной стороны, это был, наверное, самый внятный вопрос из всех, что задавал ему Пушкарь до сих пор. Но ведь Гэвин сказал ему, что на самом деле он не Гэвин! Вероятно, одна из глупейших ошибок, совершенных им за последний год, хотя на это звание было много претендентов.

– Он умер.

Такой ответ был верным с любой стороны, какого бы Гэвина Пушкарь ни имел в виду.

– Вот несчастье! Как же это случилось?

Когда имеешь дело с помешанными, главное – ничем не показывать своего замешательства. И не рассчитывать вызвать его у своего оппонента. Туманные речи – оружие, которым Гэвин тоже умел владеть.

– Милости судьбы закончились, осталась только милость мушкетной пули. Трик-трак, щелк, бабах! Последняя милость – мешок мяса. Была клетка желтая, стала красная. Была печенка живая, стала мертвая.

Пушкарь сложил руки на груди. Посмотрел на Гэвина долгим взглядом, словно перед ним была интересная головоломка.

– Ты бредишь.

– Я грежу.

– Ты грубишь.

– Я гребу.

– Мне прибыль.

– Волной прибило?

– С тобой приплыло!

Пушкарь указал на большой белый мушкет, прислоненный к дверному косяку в нескольких шагах от него.

Гэвин не стал отвечать, чтобы оставить за Пушкарем последнее слово. Ему хотелось получше рассмотреть это странное оружие, но Пушкарь, хотя и явно был не прочь им похвастаться, в то же время, кажется, ужасно боялся, что кто-нибудь его украдет. Не следовало обращать слишком много внимания на то, чем Пушкарь дорожил. Слишком мало, впрочем, тоже.

Пушкарь рассмеялся, закрепляя свою победу – он принял колебания Гэвина за признание поражения. Когда-то они уже играли в эту игру, много-много лет назад… Гэвин подумал, что, если бы он не находился всецело во власти Пушкаря, а тот не был настолько безумен, капитан мог бы даже вызвать в нем теплые чувства.

Пушкарь сказал:

– Я не особо доверяю тем, кто побывал на грудях Азуры. Ее водяные поцелуи сводят людей с ума, а все Гайлы