Всемирный атавизм - Эдмонд Мур Гамильтон

самая странная работа в мире: улицы и здания исполинского города, погружённые в ночное безмолвие, и бесчисленные орды зверолюдей, некогда всё это построивших, а теперь в обезьяньем страхе жавшихся к стенам перед лицом таинственной ночи. Мы сняли показания, поспешили обратно в лабораторию, и на рассвете уже переносили данные на подготовленную карту-схему этого района. Мы знали — и первые же замеры подтвердили это, — что Грант со своим ужасным механизмом скрывается где-то здесь, неподалёку от Нью-Йорка. И теперь, когда мы с Ферсоном дрожащими руками начертили графики на большой карте, мы на мгновение замерли, глядя на неё в полном молчании.

Все линии сходились к одной точке — к кварталу в центре города, расположенному от нас в южном направлении и занятому одним гигантским зданием, чья устремлённая ввысь башня была видна из окон нашей лаборатории!

Несколько мгновений мы с Ферсоном молча переводили взгляд с карты на башню. Затем без лишних слов мы развернулись, проверили магазины пистолетов, висевших у нас на поясах, и вышли из лаборатории навстречу яркому солнечному свету. Всё так же безмолвно мы двинулись на юг.

Даже если бы моя жизнь продлилась тысячу лет, из моей памяти никогда не изгладилось бы то путешествие на юг мимо безмолвных башен Нью-Йорка, которое мы с Ферсоном совершили в тот день. Ибо великий город, застывший вокруг нас в ослепительных лучах полуденного солнца, был городом невообразимого ужаса. Трупы густо устилали его улицы, а среди них стаями бегали свирепые огромные собаки, выглядевшие странно и больше походившие на волков. На каждом перекрёстке громоздились ржавеющие остовы разбитых автомобилей. Ни одно окно из тех, мимо которых мы проходили, не уцелело; тротуары и мостовые были засыпаны ковром из битого стекла. На западе, за рекой, бушевал огромный пожар, выбрасывая в небо огромные столбы чёрного, пронизанного языками пламени дыма. Но страшнее всего этого были полчища существ, сновавших по улицам и переулкам, — несметные толпы созданий, когда-то бывших жителями этого города!

Это были крупные, обезьяноподобные создания — не те обезьяны, что были прекрасно известны людям, а подобия тех пращуров, от которых люди произошли эоны лет назад. Они бродили по городу группами и стаями, насчитывавшими десятки особей. Покрытые густой шерстью, сутулые, пригибающиеся при ходьбе, в обрывках одежды, которую они носили, будучи людьми, они совершенно утратили человеческий облик. Они неуклюже переваливались с ноги на ногу, периодически пригибаясь, чтобы опереться волосатыми передними конечностями о землю. Они яростно рычали и лаяли или что-то бессвязно и громко бормотали. Большинство из них рылись в разграбленных магазинах в поисках остатков еды. Остальные бродили по улицам в поисках мелких животных и даже насекомых.

Пока мы с Ферсоном продвигались к своей цели, стаи этих существ с яростным рычанием периодически бросались на нас, но каждый раз выстрелы из пистолетов заставлял их отступить. Мы шли дальше, не произнося ни слова. На лице Ферсона застыла маска ледяного спокойствия, а у меня голова шла кругом от увиденного. Наконец мы достигли подножия гигантского здания. В нём, как мы знали, должно было находиться то самое устройство, при помощи которого Грант лишил Землю эволюционного излучения.

Ферсон впервые за долгое время заговорил со мной.

— Где-то здесь, — прошептал он. — Мы должны обыскать всё, Харкер… найти аппарат Гранта…

— А если он будет рядом с ним? — спросил я, но в ответ он лишь крепче сжал пистолет в руке.

Мы вошли в мраморный вестибюль огромного здания, погружённый в полумрак, и, спотыкаясь, стали пробираться мимо распростёртых на полу мертвецов. Быстро миновали разграбленные, разрушенные помещения первого этажа, где когда-то располагались роскошные магазины. Затем, обнаружив лестницу, стали подниматься вверх, этаж за этажом, обыскивая бесчисленные офисы и помещения этого гигантского здания. В одной-двух комнатах лежали мёртвые, кое-где царил разгром, но ни в одной части здания, казалось, не было тех обезьяньих орд. Это почему-то придало нам уверенности, и мы с учащённо бьющимися сердцами продолжили подъём.

Этаж за этажом. Мы были уже высоко; из-за пирамидальной формы здания площадь этажей становилась всё меньше. Но из темноты, окружавшей нас, не доносилось ни звука, не было никаких признаков того, что мы искали. В нас начало зарождаться отчаяние, ведь мы были уже в самой высокой части шпиля, венчающего башню, но так ничего и не нашли. Мы упрямо пробирались сквозь сумрачные залы и безмолвные комнаты, залитые золотом клонящегося к западу солнца. Но когда мы начали подниматься по узкой лестнице к последнему, самому верхнему уровню величественной башни, в глазах Ферсона, как и в моих, вспыхнул огонёк.

Сверху до наших ушей донёсся звук — размеренное, медленное тиканье, будто огромные часы отсчитывали время. С пистолетами наготове мы поднялись выше и оказались в небольшом холле у вершины башни. Рядом зияла шахта неработающего лифта, а неподалёку находилась лестница, ведущая на крышу. Прямо перед нами была единственная дверь, судя по всему, открывающая доступ ко всему пространству верхнего этажа. И из-за неё доносилось это медленное тиканье!

В едином порыве мы пересекли холл. Рука Персона легла на ручку двери — она медленно повернулась, и, к нашему удивлению, так же медленно распахнулась дверь. От изумления мы на мгновение опустили оружие и, переступив порог, остановились. В дюжине футов перед нами стоял Грант; в руке он сжимал тяжёлый автоматический пистолет, направленный прямо на нас.

Молчание. В этом молчании глаза Гранта встретились с нашими. Его суровое, волевое лицо светилось греховным триумфом и саркастическим ликованием. Я увидел, что перед нами всё пространство самого верхнего уровня башни, объединённое в один огромный зал. Огромные мощные батареи в чёрных корпусах были выстроены рядами по одной стороне помещения. Бронированные кабели шли от них через бесчисленные генераторы и трансформаторы к большому объекту в центре зала. Он был похож на гигантский прожектор, диаметром в дюжину футов или больше, закреплённый в раме, напоминающей карданные подвесы, — так, чтобы его можно было повернуть в любом направлении. Двенадцатифутовый диск внутри него беззвучно сиял белым светом, и вся эта машина была точно направлена на заходящее на западе солнце. Она медленно следовала за опускающимся светилом, плавно поворачиваясь под действием огромного часового механизма, чьё тиканье всё так же громко отдавалось в наших ушах.

Мы с Ферсоном и Грантом молча продолжали неподвижно стоять, пока Грант не заговорил. Его сдержанный голос был полон металла и издёвки.

— Ферсон и Харкер, — произнёс он. — Ферсон и Харкер, оказывается, поверившие в мою теорию… в мою силу… тогда как никто другой на Земле не поверил. Вы создали такие же излучатели, как тот,