Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Я аккуратно взял пса на руки. Понёс обратно в стационар. Уложил на коврик, укутал краем пледа — того самого, в который заворачивал Пуховика после первой операции, мягкого, тёплого, пахнущего антисептиком и заботой.

Искорка в ванночке приоткрыла один оранжевый глаз, посмотрела на меня и пустила карамельный пузырь — видимо, одобрительный.

Я достал из шкафа капельницу. Маленькую, для мелких видов — тонкая трубка, игла двадцать седьмого калибра, флакон с базовым питательным раствором. Глюкоза, аминокислоты, микроэлементы — стандартный набор для восстановления истощённого организма. Ничего особенного, никакого знания из будущего, чистая рутина.

Ввёл иглу в вену на внутренней стороне передней лапки — маленькую, тонкую, еле видную, — и зафиксировал пластырем. Капельница запищала, раствор побежал по трубке, и первая капля упала в кровь йорка, неся с собой то, чего ему не хватало последние две недели: питание.

«…тепло… что-то тёплое внутри… хорошо…»

— Посмотрим, как ты засияешь, когда Ядро обновится, — сказал я тихо, поправляя плед.

Из приёмной доносился шорох швабры, ворчание Сани и командный голос Ксюши, инспектирующей плинтусы. Из клетки в углу — демонстративная тишина Феликса, копящего силы для следующего революционного выступления. Искорка мерцала в ванночке, Шипучка спала в террариуме, Пуховик свернулся на холодной подстилке у стены.

Маленький серый йорк спал под капельницей, и внутри него — впервые в жизни — Ядро дышало свободно.

Чистая наука. Лучшее, что есть в моей профессии.

К обеду дождь усилился. Мелкий, злой, косой — из тех, что зонт не спасает, потому что летит не сверху, а со всех сторон одновременно, будто небо решило отработать тебя по кругу. Питерская классика: слякоть, тротуар блестит, как мокрый лакированный гроб, и прохожие передвигаются перебежками, втянув головы в воротники.

Саня к тому моменту отдраил приёмную до состояния операционной. Линолеум блестел, плинтусы сверкали, и даже стеллаж с препаратами, к которому я не подпускал никого с тряпкой, был протёрт снаружи с таким остервенением, что стекло скрипело при касании.

После чего Саня, исчерпав все запасы энергии — физической, моральной и контрабандистской, — уснул прямо на стуле, обхватив швабру руками и положив голову на рукоятку. Розовый фартук с рюшами задрался, обнажив мятую футболку, и во сне Саня бормотал что-то про «логистику» и «деликатные решения».

Ксюша накрыла его пледом — тем самым, который обычно лежал на коврике Пухлежуя. Жест милосердный, хотя я подозревал, что мотивация была скорее гигиеническая: Саня в бодрствующем состоянии раздражал её сильнее, чем спящий.

Я снял перчатки, повесил халат и вышел на улицу.

Кафе «У Марины» находилось в пяти минутах ходьбы. Олеся работала там официанткой. И всегда была холодна.

Я шёл под дождём и готовился к худшему.

Последняя встреча — кухня, торт, разговор, который зашёл куда-то не туда, а потом вернулся Кирилл, и я ушёл спать с чувством, что наступил на мину, которая пока не взорвалась, но часовой механизм тикает.

Олеся — человек, который запоминает интонации, пересчитывает яйца и анализирует паузы с точностью лабораторного сканера. Она наверняка прокрутила тот вечер раз сто, разобрала каждую фразу на молекулы, и сейчас я получу результат анализа в виде ледяного взгляда, молчаливой сервировки и температуры обслуживания, приближающейся к абсолютному нулю.

Режим «Ледяной Королевы». Колючие взгляды, демонстративное молчание, тарелка на стол — хлоп! — и уход без единого слова.

Мозг мужчины безошибочно моделировал сценарий, как сканер моделирует пульсацию Ядра. Вариативность минимальна, результат предсказуем. Женщина, которой понравилось внимание, но которая привязана к другому, реагирует на источник внимания агрессией, потому что агрессия — это защита от того, чего хочется, но нельзя. Классика, описанная во всех учебниках по психологии и проигнорированная в каждом конкретном случае.

Я толкнул дверь кафе. Запах борща ударил в лицо волной, и желудок, до этого притворявшийся мёртвым, мгновенно воскрес.

Зал был полупустым — обеденный час только начался, два столика заняты, на третьем — бабушка с чаем и газетой. Я сел за угловой, привычный, откуда видно и кухню, и вход — профессиональная привычка: спиной к стене, обзор на сто восемьдесят.

Олеся вышла из-за стойки через минуту. Фартук, блокнот, ручка за ухом. Волосы собраны в хвост, лицо чистое, без косметики, и от этого серые глаза казались ещё серее — цвет питерского неба, перелитый в радужку.

Я напрягся. Руки спокойно лежали на столе, спина ровная, лицо нейтральное. Идеальная поза человека, ожидающего артиллерийского залпа.

Олеся подошла.

И улыбнулась.

Мягкая, тёплая, настоящая — та самая, которая мелькнула на кухне в последние секунды перед возвращением Кирилла и которую я потом полночи пытался классифицировать и не сумел.

— Добрый день, Михаил, — произнесла она, и голос был ровный, спокойный, приветливый. — Что будете?

Артиллерийский залп не состоялся. Вместо снарядов — тёплая улыбка и меню. Мозг, приготовившийся к обороне, растерянно осмотрел поле боя и не обнаружил противника.

— Борщ, — сказал я, потому что борщ был единственным словом, которое мозг сумел выдать в условиях тактической неопределённости. — И хлеб. Чёрный.

— Борщ сегодня особенно удался, — Олеся записала в блокнот, хотя записывать там было нечего — одно слово из четырех букв. — Марина положила двойную порцию свёклы. На улице такая мерзость, что без горячего до вечера не дотянуть.

Она говорила о погоде. Шутила. Легко, непринуждённо, как шутят с людьми, которым рады. Ни тени холода, ни намёка на ледяную броню, которую я ожидал увидеть. Олеся была расслаблена, доброжелательна и искренна.

Вот тебе, бабушка, Юрьев день!

Борщ появился через пять минут. Огромная, глубокая тарелка с горкой сметаны и россыпью свежей зелени поверх тёмно-бордового варева, от которого поднимался пар с запахом, способным воскрешать мёртвых. Рядом — миска с чёрным хлебом, нарезанным толстыми ломтями, и ещё одна тарелочка, которой в заказе не было.

Ватрушка. Свежая, золотистая, с творожной начинкой, ещё тёплая.

Олеся поставила её передо мной, отступила на шаг и прищурилась — хитро, с той лёгкой поддёвкой, которая балансировала на грани между шуткой и комплиментом.

— За счёт заведения, — сказала она. — Лучшему доктору в районе нужно хорошо питаться. А то вы на этих своих мутантов больше тратите, чем на себя.

И ушла к другому столику, а хвост качнулся за спиной.

Я сидел над борщом.

Ватрушка лежала рядом и пахла маслом, творогом и полным крушением моей аналитической модели.

Ложка зачерпнула борщ. М-м, вкуснота. С мягкой свёклой и кусочками говядины, от которых во рту взорвался вкус, и гастрит, оставшийся в прошлой жизни, одобрительно молчал, потому что в