Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Видимость — метр, может полтора. Пар рассеивался медленно, неохотно, и я двигался на ощупь, по памяти — два шага вперёд, поворот направо, здесь ванночка Искорки. Усиленный термостойкий пластик, купленный специально для огненной саламандры, вода тридцать восемь градусов, температура Искоркиного счастья.

Ванночка была пуста.

Вода выкипела. Вся, до последней капли, — дно сухое, горячее, с белёсым налётом минеральных солей, который остаётся, когда воду испаряют быстрым нагревом. Стенки ванночки деформировались.

Искорки в ванночке не было.

Глава 3

Пар валил из стационара густыми клубами, и вытяжка захлёбывалась — лопасти молотили на максимуме, корпус вибрировал, а толку ноль. Температура за дверью поднялась градусов на тридцать. Кафельный пол шипел.

Искорка сидела посреди этого безобразия и смотрела на меня.

Рубиновая. Крупная. Раза в два тяжелее, чем вчера. Воздух над ней дрожал маревом, и от чешуи шёл сухой, плотный, лезущий под одежду жар, ощутимый даже с порога.

— Михаил Алексеевич… Что это такое⁈ — Ксюша за моим плечом вцепилась в дверной косяк.

— Эволюция Ядра, — ответил я. — Переход со второго уровня на третий.

Саня проснулся секунд тридцать назад, и его мозг ещё грузился. Он стоял в дверном проёме, в розовом фартуке, с отпечатком швабры на щеке, и пялился на Искорку глазами человека, которого разбудили пожарной сиреной.

— Она что, взорвётся? — спросил он.

— Нет. Ядро набрало критическую массу и скачкообразно перешло на следующий уровень. В Гильдиях для этого зверей бьют током, накачивают стимуляторами, загоняют в стресс. Ядро вспыхивает от перегрузки, и зверь потом неделю не может встать, потому что нервная система в клочья. А здесь Искорка жила в тепле, ела нормальный корм, делала упражнения. Ядро созрело само. Без хлыста.

Я говорил спокойно, ровно, лекторским тоном. Это была правда, и правда красивая — мой метод работал.

Но у красивой правды имелась практическая сторона.

Искорка приоткрыла пасть. Между зубами заклубился густой, тёмный дым, совсем не тот карамельный дымок, к которому мы привыкли. Этот пах серой.

По чешуе пробежала волна рубинового огня, от загривка к хвосту, и температура в стационаре подскочила ещё на пять градусов. Пластиковая ванночка, в которой Искорка ещё полчаса назад лежала в тёплой воде, оплыла и просела набок.

Проблема.

Естественная эволюция — процесс мощный и неуправляемый. Ядро перестроилось, энергии стало вдвое больше, а контроля над ней было ноль. Как ребёнок, которому вручили пожарный шланг: напор есть, а координации нет.

Искорка не могла удержать выброс. Температура росла, тело накапливало жар, и рано или поздно этот жар должен был куда-то деться. А единственный способ у огненной саламандры сбросить избыток энергии — выдохнуть.

Здесь, в замкнутом стационаре ей места точно не хватит. Пластик, провода, вентиляционные шланги. И четверо живых пациентов по соседству — Пуховик, Шипучка, Феликс, серый йорк под капельницей.

Один полноценный выдох и вентиляция оплавится. Второй — и загорится обшивка. После третьего задохнутся все.

— Ксюша, — сказал я быстро. — Открой окна в приёмной. Все. Саня, за мной.

Я шагнул в стационар. Пар облепил лицо, кожу мгновенно стянуло от жара.

Искорка повернула голову. Огромные оранжевые глаза, втрое больше прежних, уставились на меня. По чешуе пульсировал рубиновый свет, и каждая пульсация поднимала температуру ещё на градус.

«…жарко… жарко внутри… не могу держать… выпустить хочу…»

Голос эмпатии дрожал. Скорее не от страха, а от напряжения. Искорка чувствовала давление изнутри, и инстинкт кричал ей: выдохни, выброси, освободись. Единственное, что её останавливало был мой голос и рука, протянутая ладонью вверх.

— Тише, мордатая. Потерпи. Сейчас выйдем, — я подсунул руки под неё.

Кевлар зашипел от контакта с чешуёй — семьдесят градусов, нет, больше, под девяносто. Жар пробивал армированную ткань сразу, без задержки, будто я сунул ладони в духовку.

Зубы сжались, и в горле застрял мат, который я проглотил обратно, потому что ругань частенько пугает рептилоидных.

Поднял её.

Килограммов восемь. А совсем недавно было четыре. Тяжёлая, горячая, подрагивающая от внутреннего давления, и чешуя под перчатками скользила, мокрая от конденсата.

— Саня! — рявкнул я. — Задняя дверь в коридоре! Открывай! Бегом!

Саня рванул. Розовый фартук взметнулся за спиной, рюши хлопали по бокам, ноги впечатывались в линолеум, и бежал он, надо отдать должное, быстро — контрабандистские ноги привыкли спасать хозяина от неприятностей.

Я пошёл следом. Быстрым шагом! И только им. Никак не бегом. Потому что на бегу Искорку можно уронить, а ронять раскалённую саламандру на пол чревато.

Руки вытянуты вперёд, на весу, локти подрагивают от нагрузки. Кевлар уже не помогал. Жар прошёл насквозь, добрался до кожи и начал жрать — тупой, нарастающей болью, от которой мышцы рефлекторно требовали разжать пальцы.

Не разжал. За все время работы я держал на руках тварей и пострашнее.

Коридор. До задней двери было десять метров. Ржавая и железная, она вела на задний двор, где начинался пустырь с лесополосой и мокрой землёй. Там можно выдохнуть — и ей, и мне.

Искорка в моих руках дёрнулась. Пасть раскрылась шире, и между зубами вспыхнуло оранжевое. Она готовилась выдохнуть.

— Нет-нет-нет, подожди, — процедил я сквозь зубы. — Секунду. Одну секунду.

«…не могу… горячо… надо выпустить…»

— Знаю. Терпи, — повторял я.

Из клетки в стационаре донёсся скрипучий вопль:

— Пролетарии всех видов, вырывайтесь из оков! Огонь — оружие угнетённых! Жги, товарищ! Жги!

Революционер хренов. Подбадривает еще.

Впереди Саня добежал до двери. Схватился за ручку. Дёрнул.

Дверь не открылась.

Дёрнул сильнее. Ещё раз. Ручка скрежетнула, ржавчина посыпалась хлопьями — но замок держал. Засов, вросший в пазы от сырости и времени, сидел мёртво.

— Шестаков! — я подбежал к нему. Руки горели. Пальцы уже плохо чувствовались, ожог вот-вот мог стать глубоким. — Открывай, я сейчас сварюсь!

— Да ржавое тут всё, Мих! — Саня долбил по засову кулаком, второй рукой дёргая ручку. — Не ори под руку! Хуже будет!

— Хуже? Хуже — это когда она выдохнет мне в лицо!

Искорка заворочалась на руках. Чешуя раскалилась до белого на гребне, и кевлар на ладонях начал дымиться. Вонь палёной синтетики ударила в нос.

— Саня!!! — торопил я.

— Да щас!!! — он отступил на шаг, развернулся и врезал в дверь плечом.

Розовый фартук задрался. Дверь загудела, засов скрежетнул, крошки ржавчины брызнули в стороны.