Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Я жевал хлеб, глотал борщ и чувствовал, как в голове ломаются шестерёнки.

Почему? Мозг, способный диагностировать эфирный тромбоз по четырём бугоркам на спине йорка, бился о простейший вопрос, как муха о стекло. Почему она такая добрая? Я сбежал с кухни. Ушёл спать, когда между нами что-то начиналось. С точки зрения любой женщины, это оскорбление — ты была интересна, пока не пришёл кто-то другой, и тогда ты стала неважна.

Ответная реакция — лёд, молчание, агрессия. Проверенная формула, работающая в ста процентах случаев.

А она улыбалась. Принесла ватрушку. Назвала «лучшим доктором».

Варианты множились в голове, как клетки в питательном растворе. Она поссорилась с Кириллом, и тепло ко мне — результат контраста. Она не поссорилась, а приняла решение, и тепло — прощальный жест. Она издевается — тонко, по-женски, так, что жертва не понимает, пока не станет поздно. Она проверяет — улыбка как провокация, ловушка, приманка, и стоит ответить — захлопнется.

Я попытался разложить её улыбку на составляющие. Лицевые мышцы: скуловая, большая скуловая, круговая мышца глаза, — всё сокращалось синхронно, значит, улыбка настоящая, потому что фальшивую выдаёт рассинхрон глаз и рта.

Зрачки расширены, но это мог быть тусклый свет кафе. Тон голоса низкий, мягкий, без напряжения в связках. Поза открытая, развёрнутая, без скрещённых рук и отведённого взгляда.

Все параметры указывали на искренность, и это пугало больше, чем любая агрессия.

Борщ закончился. Ватрушка — тоже. Я расплатился, оставил чаевые — ровно столько, чтобы не выглядеть скупым и не выглядеть заигрывающим, баланс, требовавший расчётов сложнее, чем дозировка седативного для пухлежуя, — и вышел на улицу.

Дождь не утихал. Я стоял под козырьком и смотрел на лужи, и в голове крутилась мысль, от которой хотелось одновременно смеяться и биться лбом о стену.

Сложнейшие мутации Ядер — пожалуйста. Генетические аномалии, которых нет в учебниках — разберусь за полчаса. Двухнедельная гиперстимуляция эфирных желез при Ядре второго уровня — диагноз поставлен, спасибо, следующий пациент.

Женская улыбка… полный провал диагностики.

Женщины страшнее мутантов. Это я знал в шестьдесят, подтвердил в двадцать один и буду знать до конца жизни — какой бы из двух она ни оказалась.

* * *

К вечеру Пет-пункт гудел, как улей.

День выдался урожайный. С двух до пяти прошло четыре приёма — хороший поток для маленького пункта на окраине, и каждый пациент добавлял в копилку и монет, и историй.

Первым привели мейн-куна размером с небольшую рысь, хозяйка которого — интеллигентная дама в очках и с пакетом домашнего печенья в подарок — жаловалась, что кот стал «странно светиться по ночам». Осмотр показал: кот грыз провод от гирлянды, проглотил два светодиода, и они застряли в пищеводе, мерцая сквозь шерсть тусклым мерцанием, которое дама приняла за «пробуждение Ядра». Светодиоды я извлёк пинцетом за три минуты, кот укусил меня за палец в благодарность, и дама ушла, оставив печенье и веру в чудо.

Потом был хомяк, который перестал бегать в колесе — хозяин, мальчик лет десяти с огромными серьёзными глазами, был уверен, что хомяк «впал в кому». Хомяк впал в зимнюю спячку, потому что хозяин поставил клетку у открытого окна. Я объяснил мальчику термобиологию, выписал рекомендации и подарил пакетик витаминных зёрен, и мальчик ушёл счастливый, прижимая сонного хомяка к груди.

Рутина. Прекрасная, тёплая, осмысленная рутина врача, к которому приходят с проблемами и уходят с решениями.

К семи вечера приёмная опустела. За окном стемнело, дождь перешёл в морось, и фонарь у крыльца горел жёлтым, отбрасывая пятно света на мокрый асфальт.

Я сидел за столом, подбивая дебет с кредитом в тетради. Электронную бухгалтерию я освою, когда в этом времени появятся нормальные программы, а пока — карандаш, столбцы, сальдо. Старая школа.

За день через кассу прошло восемнадцать тысяч: четыре приёма, два вызова на консультацию, расходники. Минус аренда, минус препараты, минус электричество, минус корм для зверинца. Чистая прибыль — девять с половиной тысяч.

Отличный результат. Дело росло. Медленно, но уверенно, как Ядро под моим присмотром.

В приёмной стояла тишина. Ксюша ходила по клинике с планшетом, сверяя инвентарь: флаконы, ампулы, расходники, бинты. Губы шевелились, считая, карандаш чиркал по бумаге. Девочка, которая две недели назад роняла лотки, теперь вела инвентаризацию с серьёзностью главного бухгалтера, и в этой серьёзности было что-то, от чего я чувствовал тихую, глубокую гордость.

Саня спал на стуле. Рядом с Пухлежуем. В розовом фартуке, который он так и не снял — то ли забыл, то ли смирился, то ли фартук стал частью его новой идентичности, о чём он ещё не подозревал.

Устал бедолага.

Я посмотрел на них и отвернулся к тетради, пряча улыбку. Идиллия. Мерзавец с золотым сердцем и его мохнатый сейф, который его простил.

Карандаш чиркнул итоговую цифру, и я откинулся на стуле, потянувшись. Спина хрустнула — молодое тело, а ноет, как старое, потому что полдня провёл в наклоне над смотровым столом, и позвоночнику это не нравилось. Надо будет…

Звук.

Я замер. Карандаш застыл в воздухе.

Из стационара, из-за стальной двери, которую Алишер поставил на прошлой неделе, донеслось бурление. Громкое, интенсивное, нарастающее — будто на плиту водрузили котёл с водой и забыли убавить огонь, и вода вскипела и рвалась наружу, и стенки котла дрожали от давления.

Буль-буль-буль-БУЛЬ — и хлопок. Звонкий, как пробка от шампанского, усиленная в десять раз. За ним — шипение. Пар, судя по звуку, много пара, вырывающегося из-под давления.

Ксюша выронила планшет. Карандаш покатился по полу. Саня дёрнулся во сне, открыл мутные глаза, шарахнулся от Пухлежуя и сел, ошалело озираясь.

— Михаил Алексеевич… — голос Ксюши зазвенел. — Что это?

Я уже был на ногах. Термостойкие перчатки — на полке у двери, я схватил их на ходу. Рефлекс, отработанный за десятилетия: если из-за стены идёт жар, первое, что ты делаешь — защищаешь руки. Руки — инструмент хирурга. Руки важнее всего.

Стальная дверь стационара. Ручка горячая — я почувствовал это даже через перчатку. Не раскалённая, но ощутимо тёплая, и это означало, что температура за дверью поднялась градусов на тридцать выше нормы.

Я потянул ручку. Дверь открылась.

Пар ударил в лицо. Стена белого тумана, заполнившего стационар от пола до потолка. Вытяжка гудела на максимуме, лопасти вращались так, что вибрировал корпус, но объём пара превосходил её мощность втрое, и клубы валили из дверного проёма, как из бани, в которой плеснули ведро кипятка на раскалённые камни.

Я