Смотритель маяка - Артём Град

Вдоль бортов шёл ряд круглых щитов, раскрашенных в охру и чёрный, перекрывающих друг друга, как рыбья чешуя. На них виднелись царапины, сколы, следы, оставленные не временем, а чем-то грозным, скорее всего, сталью.

На носу скалилась деревянная драконья голова, вырезанная грубо, топором, но с такой претензией на устрашение, что даже через оптику становилось не по себе, когда глаза зверя в лучах солнца отблёскивали красным. Ладья пролетала гребни на полном ходу, подгоняемая порывами ветра.

— Квадратный парус… Реконструкторы? — пробормотал я.

В прошлой жизни я видел такое в кино или на фестивалях в Коломенском, где парни в кольчугах пили квас из пластиковых стаканчиков и делали фотографии. Но здесь… Я стоял, как заворожённый, вглядываясь в оживший осколок истории.

На палубе сидели люди с обветренными до цвета дублёной кожи лицами. Бороды спутаны и просолены до белизны, завязаны в узлы или косы, мощные руки с бугрящимися венами, лежащие на вёслах, напоминали корни старых деревьев. Они сбросили меховые накидки, оставшись в грубых льняных рубахах, потемневших от пота, или вовсе по пояс голые, обнажив шрамы и синие узоры татуировок, и солнце ласкало их бронзовые мускулистые тела.

Но это, увы, не аттракцион, а настоящий боевой корабль, идущий по своим делам сквозь время.

Они шли не к маяку, а мимо, держа курс куда-то на юго-запад, следуя своим путём в этом безумном океане. Хотелось помахать рукой, закричать: «Эй, мужики, тут земля!». Я улыбнулся, мальчишеский порыв не имел бы успеха, ведь Маяк стоял на скале безмолвным исполином, служа лишь ориентиром, точкой на их карте, а не пристанью. Да и захотел бы я встречи с этими ребятами на узкой каменистой тропе? Не уверен. Я не мог рассмотреть глаз, но чувствовал, что вряд ли прочитаю в них дружелюбие, скорее голодную расчётливость безжалостных хищников. И, думаю, хорошо, что эти парни из десятого века стали для меня только эмоцией, захватившей дух.

Я неотрывно смотрел им вслед, пока полосатый парус не превратился в дрожащую точку в мареве над водой.

— Ладно, — выдохнув, наконец опустил трубу. — Викинги так викинги.

Мозг, привыкший к чертежам, допускам и ГОСТам, скрипел, пытаясь уложить увиденное в привычную картину мира. Викинги в океане, я, перенесённый из семидесятилетнего возраста в юность на маяк, который работал с помощью какого-то камня, подозрительно умный кот, приглядывающий за мной в один глаз — это не бред в реанимации после инфаркта, не-е-ет. Это палата № 6.

Всё, пора заземлиться, я и без того простоял на галерее около полутора часов, Когда мир сходит с ума, лучшее лекарство — работа руками.

Мой путь лежал вниз, на кухню. Здесь оказалось прохладнее, толстые каменные стены держали оборону против полуденного зноя, сохраняя ночную температуру. Печь за полдня давно остыла, превратившись в холодный молчаливый каменный массив. Пришла пора проверить мои ракушки. Я взял кочергу и открыл чугунную заслонку печи. На решётке в сером невесомом пепле лежали они, мои ночные труды.

Теперь они выглядели иначе: блеск перламутра исчез, яркие цвета выгорели, а сами раковины стали матовыми, мертвенно-белыми, хрупкими на вид, словно кости мелких птиц. Огонь выжег из них органику, оставив чистую суть, ту самую негашёную известь, простой и древний строительный материал, известный человечеству.

Слева от печи на полочке нашлись кожаные рукавицы, технику безопасности никто не отменял, даже если ты единственный человек на острове. Ожог щёлочью — это последнее, что мне сейчас нужно. Осторожно, стараясь не раскрошить их раньше времени и не поднять едкую пыль, я переложил хрупкие створки в старое, но ещё крепкое жестяное ведро, найденное в кладовке, в другое налил из бочки пресной воды.

— Ну, с богом! Химия, восьмой класс, мне в помощь. На дворе как раз самое пекло, реакция пойдет веселее.

Я вышел на улицу, прихватив банку тушёнки.

— Сначала дело, потом пир горой.

Солнце било в макушку, как молот, пока я волочил ведро с ракушками в тень от маяка на плоский камень.

— Не подведи, — шепнул я и осторожно плеснул воды на белые створки.

Секунду ничего не происходило, потом вода начала впитываться в пористую структуру обожжённых раковин, а вскоре в ведре зашипело зло и резко, будто я линул воды на раскалённые банные камни. Вода забурлила, побелела, превращаясь в нужный мне раствор, над ведром поднялся густой белый пар, тут же растворяющийся в горячем воздухе.

Ракушки трескались и лопались с сухим щелчком, разваливаясь на мелкие кусочки и постепенно превращаясь в белую кашу. От ведра пошло ощутимое тепло, я чувствовал его волны даже на расстоянии шага.

— Экзотермическая реакция, — похвалился я знаниями сам перед собой.

Камень пил воду и отдавал жар, накопленный за миллионы лет, а я смотрел на это бурление с глубоким, почти физическим удовлетворением. Этот процесс мне понятен, он подчинялся законам, которые я знал, что давало хоть какую-то опору. Пусть там, за горизонтом, плавают викинги, но здесь, в ведре, происходит обычное гашение извести. И оно происходит именно так, как должно.

— Часов восемь, — прикинул я, глядя, как успокаивается буйное бурление. — Пока остынет, пока настоится… К ночи дойдёт до кондиции.

Боцман вышел из маяка, лениво потянулся, распушив усы, понюхал пар, чихнул и посмотрел на меня, как на идиота.

— Это для уюта, рыжий, — пояснил я, вытирая пот со лба. — Чтобы стены дышали, и чтобы блохи не завелись. Ты же не любишь блох?

Кот фыркнул, выражая своё презрительное отношение к блохам, а заодно и к моей активности в сиесту, и ушёл в тень под скалу, я же остался наблюдать за процессом, то и дело помешивая варево длинной палкой. Густая белая масса, побелка… Завтра здесь запахнет чистотой.

Время перевалило за середину дня, и солнце начало медленное движение к западу. Жара чуть спала, но камень острова всё ещё отдавал тепло. Я как раз доедал тушёнку и размышлял, чем ночью топить котёл, когда сигнал, пробудивший меня ранее, раздался снова.

— Слышь, Боцман, викинги, наверное, забыли утюг выключить.

Я поднялся наверх, но на этот раз не спеша, экономя дыхание и силы. На радаре снова появилась точка, но не в той стороне, куда ушла ладья, она двигалась тем же курсом с запада, словно по невидимой колее, проложенной в океане. Я навёл на неё трубу и забыл, как дышать.

Трёхмачтовый фрегат! Гигант с высокой кормой, украшенной богатой резьбой и позолотой, которая горела огнём в лучах предвечернего солнца, горделиво рассекал водную гладь. Корпус выкрашен