Корсаков. Том 2 - Владимир Кощеев

Ведь раз мы к ним едем, значит, они будут спасены.

* * *

Особняк дворянского рода Корсаковых.

Екатерина Владимировна лежала в постели, глядя в потолок собственной спальни. Воспоминания о случившемся накатывали раз за разом, заставляя вновь и вновь переживать тот ужас.

Сидящая в комнате служанка следила за младшей Корсаковой, и единственная в семье, кому не досталось дара целителя, прекрасно понимала — чтобы она ничего с собой не сделала. Ни мать, ни брат не могут лечить психику. Миронов, несмотря на свои угрозы, просто ничего не успел сделать.

Ей повезло. Молниеносная реакция Вани, который не стал действовать по правилам, а вломился в дом Мироновых и силой принудил главу рода призвать своего сумасшедшего сынка, спасла её. Картина того, как тело Матвея пережёвывает само себя, до сих пор грела душу Екатерины Владимировны.

Но ей повезло. А если бы нет?

Пока Миронов над ней глумился, растягивая удовольствие, любой универсальный маг сумел бы освободиться и наказать обидчика. Не понадобилось бы никуда бежать, не нужно было бы ждать помощи.

Она сама виновата в том, что оказалась совершенно не способна бороться за жизнь. И какой-то психопат сумел схватить её, привезти в коллектор, связать и собирался… От накатившего омерзения младшая Корсакова содрогнулась всем телом. И резко села на постели, чувствуя, что ещё секунда, и её вырвет.

— Екатерина Владимировна! — в полной готовности делать всё, что потребуется, подскочила с кресла служанка.

Но девица остановила её жестом. Говорить ещё мешал комок в горле, но кое-как младшая Корсакова взяла себя в руки.

Да, Корсакова. Пусть она и не может исцелять, но ведь росла в семье, в любви и поддержке. И сколько ещё будут мать и брат спасать её? Тогда в гимназии Ваня заступился за неё, сейчас спас. Сколько ещё нужно пройти, чтобы понять, что только она сама виновата, что превратилась в обузу⁈

Отца она и не помнила, но он оставил для неё своё наследство, которое не мог проиграть. Дар к магии, который нужно развивать. Пускай уже поздно начинать, и с ровесниками она сравнится нескоро. Главное, что больше она не будет жертвой.

Брат был совершенно прав, когда рассказывал, что мир только кажется простым и добрым. А она всё это время жила как в сказке. Её ни разу не упрекнули ни в чём, только наставляли, и то — по-доброму, давая понять, что прежде всего её любят.

И что эта сказка кончится в вонючем коллекторе, она прекрасно знала. Ведь Ваня неоднократно вёл с ней разговоры, ничего не скрывая, всё дотошно описывая. Пытался вытянуть сестру, чтобы та не выросла полной дурочкой. А она выросла!..

И только она сама в этом виновата.

— Госпожа, ваш телефон, — оторвала Екатерину Владимировну от самокопаний служанка.

— Да? — оглянулась младшая Корсакова и действительно увидела, что аппарат светит экраном, лёжа на тумбочке.

Ей даже вибрацию не оставили, чтобы не отвлекать от отдыха. Всё делают для неё, а она только проблемы создаёт.

Вздохнув, она взяла телефон в руку и приняла вызов.

— Катенька! — раздался в трубке голос Ростовой. — Ничего не говори, я уже мчусь к тебе.

Екатерина Владимировна сразу окинула взглядом свою спальню. Вещи прибраны, везде совершенный порядок, нигде ни пылинки. И это всё делали люди без капли магии, а сама она даже простейшие бытовые чары изучала с трудом.

А подруга? Да, Маргарита Ивановна пыталась запрыгнуть в постель к Ване, но так Екатерина Владимировна, если бы не была ему сестрой, сама бы к этому стремилась. Красивый, молодой, целитель — а значит, все в семье будут с отменным здоровьем. Опять же, после родов приведёт супругу в эталонный вид. А кроме того, обязательно станет важным человеком с высоким заработком.

Это матушка была вынуждена отдавать долги за того донора спермы, который стал ей супругом. И потому Корсаковы начали практически с нуля, и то уже стояли на ногах крепко, пускай и не настолько, как до замужества.

Однако Маргарита Ивановна всё равно была по-настоящему дружна с Екатериной Владимировной. Защищала, прикрывала и помогала изо всех сил. И если изначально целью было только окольцевать брата, то сейчас эта тема вообще не поднималась. Ростова была единственной, кого младшая Корсакова могла действительно назвать подругой.

— Хорошо, Рит, — произнесла Екатерина Владимировна. — Приезжай.

— Отлично. Я захватила твой любимый тортик!

На лице младшей Корсаковой появилась улыбка. Первая искренняя со вчерашнего вечера.

* * *

Раменское, инфекционное отделение госпиталя № 12. Иван Владимирович Корсаков.

Вечер уже сгустился над столицей, когда мы с Метёлкиным вышли на воздух. Позади осталось душное отделение, пропахшее заразой и стерилизацией. Казалось, что вся моя кожа пропиталась этими ароматами и меня с ног до головы покрывал липкий слой отвратительной плёнки.

— Не так уж и плохо, ваше благородие, — с усмешкой произнёс мой куратор. — Всего два полных восстановления на целый день точечной борьбы с инфекциями.

Я кивнул, не спеша отвечать, слишком занят был собственным дыханием. Обилие зелёных насаждений вокруг отделения позволяло чувствовать себя лучше с каждым вдохом. И я никак не мог им насытиться.

— Главное, не забывать, что это только начало, — продолжил Метёлкин, рукой давая знак нашему водителю. — Сейчас сдадим отчёт, и можете быть свободны. Но завтра нас ждёт куда более интересное испытание.

— Как и каждый день, Всеволод Серафимович, — с усмешкой отозвался я. — Как и каждый день.

— Это и есть жизнь, — заверил меня куратор, после чего направился в сторону подъехавшего автомобиля.

Разместившись в салоне, мы молча ждали, когда Пётр доставит нас обратно в корпус целителей. Метёлкин занимался документами, а я просто сидел на месте, стараясь ни о чём не думать.

За сегодня я дважды выложился в ноль. Зато на собственном опыте понял, каково это — ощущать чужую болезнь на клеточном уровне. Нащупывать бактерии, разлагающие плоть, заражающие органы.

Это отвратительное липкое ощущение, как будто пальцами водишь по слизи, было до того мерзким, что я даже не стал обедать. Всеволод Серафимович не стал настаивать, как и отказываться от моей порции, сам с обеими справился.

А меня до сих пор не отпускало это чувство. Впрочем, чем дальше мы удалялись от инфекционного отделения, тем мне становилось по чуть-чуть, но всё же легче. Не любил я такие места, что в прошлой жизни, что в этой. Однако если прежде я боялся заболеть, то теперь осталось лишь отвращение.

И это ведь не последнее испытание, которое мне устроит куратор. Рано или поздно мы попадём в места пострашнее. Пока мне ещё