Академия живых картин - Вера Алексеевна Фролова

– Именно, Катя. Картину не оставили в постоянной экспозиции потому, что в отзывах был шквал просьб спрятать её в запасники. Люди не могли сформулировать причину, но отклик был колоссальный! Хотя портрет очень качественный, интересный с художественной точки зрения.

– Не верится.

– Для чистоты эксперимента напишите названия ещё пары портретов, мимо которых вы в Третьяковке пробегаете на большой скорости. Я тоже напишу.

Процедура повторилась вновь. Теперь на листах были указаны «Неизвестная» кисти Крамского и портрет Лопухиной, выполненный Боровиковским. Эти картины в разном порядке написали и КС, и Катя.

– А теперь, просто для интереса, взгляните на портрет Лопухиной. Она даже не смотрит прямо! Отвёрнута от зрителя, но ощущения те же самые, да?

Катя совершенно растерялась. Она листала папку с репродукциями и чувствовала, как от воспоминаний, пережитых перед этими портретами, холодеют пальцы на руках. Неужели это правда? Неужели внутри картин томятся живые люди?

– Простите, Кирилл Сергеевич, но в это трудно поверить. Проще списать на оптические эффекты, расстроенные чувства. Даже на гипноз. – Она внимательно посмотрела в глаза КС. Но тот не дрогнул. – Давайте только теоретически предположим, что существуют картины с заключёнными внутри людьми. Настоящими. Живыми. Что это меняет в моей жизни?

Кирилл Сергеевич улыбнулся, но взгляд его остался серьёзным. Цепким.

– Всё, что захотите. Дело в том, что таких, как мы, умеющих находить томящихся в картинах людей, единицы.

– Но вы же говорили, что «следящий» взгляд портрета Жозефины почувствовали многие. Почему же одарены единицы?

– Мало почувствовать. Это не дар. Это на крохотную крупинку увеличенная чувствительность к искусству, но не особенные способности. Люди, которые ёжатся возле живых полотен, не способны с ними взаимодействовать. А мы можем увидеть заточённого в картине человека, поговорить с ним, сходить к нему в гости.

– Значит, Этьен не обманывал, приглашая меня к себе?

– Нет. Но таких одарённых среди современников очень мало. Мы объединились в организацию, которая спасает пленников из мира полотен. Для того чтобы вступить в наши ряды, нужно пройти дополнительное обучение. После получения специализации вы сможете работать, подчёркиваю, именно работать спасателем людей из живых картин.

– Вы сейчас серьёзно? Это не какая-то шутка? Не розыгрыш с записью на камеру слежения?

– Нет, Екатерина, это чистая правда. А главное, вы это знаете лучше меня. Вы миллион раз чувствовали «следящий» взгляд с той стороны полотна. С детства научились пробегать мимо опасных картин в музеях и даже не посещали залы с такими портретами. То, что я вам сейчас рассказал, не разрушило ваш мир, а, наоборот, укрепило его. Поддержало и дало объяснение вашим страхам. И я буду рад принять вас в наши ряды. Но раскрывать подробности пока не буду. Мы – члены закрытой организации людей с уникальными способностями. Каждый из нас невероятно ценен для освобождения тех, кто томится в картинах. Поэтому остальным я буду делиться, только если захотите примкнуть к нашим рядам. Клянусь, что это не секта и квартиру переписывать не потребуют. А в остальном наша профессия – спасатель. Легко не будет. Учиться придётся много. Но вы талантливая, может быть, даже сможете перепрыгнуть через курс. Посмотрим.

Кирилл Сергеевич достал из внутреннего кармашка дорогого пиджака визитницу. Вынул оттуда чёрный плотный прямоугольник и передал Кате. Та провела пальцем по золотому тиснению.

– Если решитесь – позвоните по личному номеру. Сегодня в 19 часов я буду на собрании нашей организации. Если соберётесь – дайте знать. Я буду недалеко от Эрмитажа. Если сегодня не получится – мой телефон у вас есть. Если потеряете, позвоните в художественную школу. Попросите передать, что вы меня разыскиваете, я сам позвоню. А теперь не смею больше задерживать.

Катя хотела ещё о многом его расспросить, но мысли разбежались, словно мыши при появлении кота. Она поблагодарила Кирилла Сергеевича и как в тумане вышла из кабинета. В себя пришла только у парапета набережной реки Фонтанки, когда в лицо дохнуло холодным порывом ветра с мельчайшими брызгами. Катя устроила рюкзачок на левом плече и пошла обратно к Невскому. Сегодня у неё было ещё одно важное дело.

Встреча с отцом

К отцу Катя шла как на урок русского языка. Знала, что будет банально, шумно, впечатляюще, энергично… и ужасно! Отец всегда ассоциировался у неё с Дедом Морозом. Кате казалось, что он пытается изображать с ней кого-то более весёлого, интересного и значительного, чем был на самом деле. Как будто хотел поразить, произвести впечатление. Он рассказывал, какие контракты заключил, обязательно вёл к окну, чтобы показать великолепный вид на вечный Исаакий. С таким видом, словно он сам его построил, причём вчера.

Следующий этап их общих встреч был таким же шумным, но с кучей вопросов. Что у Кати в гимназии? Как рука-нога-голова? Не бросила ли она ещё художку? Как мама-сестра-бабушка? Какие планы? Этот вопрос его особенно волновал. Катя отвечала односложно. Отец снова спрашивал, она снова старалась свести разговор на нет. В конце концов терпение родителя подходило к концу. Он злился. Говорил, что она неблагодарная и избалованная.

Если Катя нигде не прокололась и не вступила с отцом в спор, начиналась третья стадия беседы. В отце просыпался Великий Советчик. Он сыпал банальностями, говорил, что «надо учиться», «думать своей головой», «трудиться» и тогда «всё получится». Потом переходил на внешний вид дочери. Ему не нравилась её бледность. Однако рекомендации его были простыми, как текст в букваре: «Больше гуляй на свежем воздухе, ешь витамины». Банально до тошноты!

А потом он сдувался. Иссякал, как родник в пустыне, вздыхал и говорил: «Ну, давай. До следующего приезда. Своим привет». Вызывал такси и отправлял её домой с неизменной спортивной сумкой, заполненной разными сладостями и подарками из Москвы. И так каждый раз.

Сегодня Катя вошла в «Асторию», уже нащупав паспорт для регистрации. Отец всегда бронировал двухместный номер с раздельными кроватями. Говорил, что дочь может остаться на ночь, если захочет. Да и передвигаться по отелю проще, если ты его постоялец, а не пришёл с улицы. Но в этот раз Михаил Строков потащил Катю сразу в ресторан. Был каким-то рассеянным. Чмокнул в щёку, кажется, даже не взглянув.

– Есть хочу страшно. Последний раз ужинал на работе вчера.

Но едва они сели за столик у окна, как отцу позвонили, и он, извинившись, попросил взять ему «как обычно». А потом стремительно выскочил из зала. Подошедший официант предложил определиться с заказом позже,