Непосвященная - Селена Ниршева

огнем. — Потому что пока ты — всего лишь испуганная девчонка в теле могущественной хозяйки таверны «Перекресток Судьбы». А в нашем мире быть слабым… опасно. Смертельно опасно.

Он повернулся и вышел, оставив меня наедине с этим приговором, с этим именем, которое теперь стало моим проклятием и моим единственным спасением. Леама робко примостилась на краю кровати, готовая служить. А я смотрела на свои руки — руки Моргат — и пыталась понять, как же мне собрать себя из осколков воспоминаний.

— Хозяйка, внизу ждать ищейки, — прошептала Леама, ее голос был тонок и полон трепета. — Надо делать вид, что память на месте.

Холодная волна страха пробежала по моей спине. Ищейки. Я не помню их, вдруг они опасны.

— Кто они⁈ — выдохнула я, цепляясь за ее слова. — И что делать дальше? Что я должна говорить?

— Нужно вас собрать, — Леама метнулась к зеркалу.

На столике, на бархатной подушке, лежали сокровища, от которых перехватило дух. Серьги с крупными кровавыми камнями. Тяжелые цепи из черненого серебра. Браслеты, усыпанные самоцветами. И множество маленьких баночек с жидкостями всевозможных цветов.

— Прости! — растерянно прошептала я, глядя на это богатство. — Я… я просто не помню, как я должна выглядеть.

— Хозяйка вы не извиняться передо мной! — взвизгнула ненки, и в ее голосе прозвучала настоящая паника. — Особенно при чужих! Никогда!

Я вздохнула, подошла к резному стулу и поставила его перед зеркалом. Бордовые шелковые подушки, темное дерево, украшенное розами — все дышало чужой, но неоспоримой роскошью.

— Хозяйке коса или распущенные волосы? — спросила Леама, уже взяв в руки гребень.

— Косу… — прошептала я. Плетение требовало концентрации, оно могло стать моим якорем. — Но сначала расскажи про ищеек. Все, что знаешь.

Леама замерла на мгновение, ее пальцы уже начали заплетать мои волосы в тугую, сложную косу.

— Ох, хозяйка, мне не успеть рассказать вся правда, но я попробовать рассказать главное, — она говорила быстро, шепотом. — Ищейками становится по праву рождения, они появляться давно-давно, еще во времена первой ведьмы. Они служить каждому двору, но не принадлежать ни к одному. Они следить за темная магия и темные существа. За вами они следить, потому что вы ходить в мир людей и тащить оттуда людей сюда. Не каждый может ходить между мирами, но вы древняя ведьма и очень сильны.

Она сделала паузу, вплетая в волосы первую серебряную нить.

— На данный момент есть три брата. Дорок — старший из ищеек и самый кровожадный. Карион — молчаливый, но опасный, никто не знать, что от него ожидать. И их младший брат Терас, к нему относиться более снисходительно, он улыбчивый и веселый.

— Я не пойду к ним, Леама, — прошептала я чуть слышно.

— Хозяйка не может не идти, — ее голос стал тверже. — Моргат никого не бояться… Вам нужно подумать о них, и в вашей голова, появится воспоминания о них, о ваших встречах… Сосредоточиться!

Я крепко зажмурилась, вцепившись пальцами в резной край стола, будто он мог удержать меня в реальности. Три брата… Я изо всех сил пыталась вырвать из памяти хоть что-то. Сначала — только чернота. Глухая, бездонная. В ушах гудело.

А потом… они возникли передо мной. Трое. Огромные, подавляющие своим присутствием, даже в видении.

Первый — Дорок. Волосы короткие, белые, как снег. Его глаза — узкие, холодные щелочки — смотрят на меня с таким леденящим отвращением, что у меня свело живот.

«Ты омерзительна, Моргат», — бросает он, и я почти физически чувствую, как он плюет под стол.

Второй — Карион. Развалился на стуле, руки скрещены на груди, будто он еле сдерживается, чтобы не вцепиться мне в горло. Его взгляд медленно скользит по мне, выискивая слабое место.

«Тебе нравится мучить их?» — его голос тихий, но в нем столько ядовитой ненависти, что я невольно отшатываюсь. «Они здесь не по своей воле».

Третий… Терас. Он даже не смотрит на меня. Его глаза устремлены в пустоту, лицо — маска преувеличенной скуки, но в уголке губ таится что-то колющее, насмешливое.

Картинка дрогнула, поплыла… и исчезла.

— Нет! — я в отчаянии мотала головой, пытаясь вернуть видение, но вокруг был только туман. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудь. — Они… ненавидят меня… — прошептала я, и голос мой дрожал. — Но… почему?

Леама смотрела на меня с какой-то странной, щемящей жалостью.

— Хозяйка, вы иметь большая власть над людьми и существами из нашего мира… У вас много сил, магии… не у всех она есть. Вы приводить людей из другого мира. Они работать на вас. Любить за монета. Вы давать им жизнь в этом мире… а они ублажать ваших гостей.

Я слушала, и рот приоткрылся сам собой. В голове только хаос. Все эти обрывки воспоминаний о таверне, о посетителях… Теперь они складывались в ужасающую картину.

— Я… Хозяйка борделя? — мой голос сорвался, став тонким и надтреснутым. — Я… торгую людьми? Я похищаю их?

Мир вокруг будто накренился, поплыл. Все, на что я бессознательно надеялась — что я жертва, что я хорошая, — рассыпалось в прах. Я была монстром. Хуже того — я была тем, кого ненавидят.

— Хозяйка, — Леама резко схватила меня за плечи, ее маленькие, но сильные пальцы впились в кожу. — Слушать внимательно! Вам нужно одеться и идти встречать ищеек. Сидеть с гордо поднятой головой. Вы давно никого не приводить из новых, сейчас это под запретом. У вас работать люди, которые здесь давно-давно. Если нужно вспомнить — сосредоточиться и достать картинку.

Она резко отпустила меня и указала на зеркало.

— Сейчас встать. И одеваться!

Я медленно поднялась, ноги дрожали. В глазах стояла пелена от сдерживаемых слез. Кто я? Что я за тварь? И главное… смогу ли я выдержать этот взгляд — взгляд Дорока, полный ненависти, — не сломавшись?

Тяжелый, прерывистый вздох вырвался из груди. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но боли я почти не чувствовала — только отчаяние где-то под ребрами. Нужно что-то делать.

Я открыла дверцы массивного шкафа, и передо мной раскрылся гардероб. Огромный. Ослепляющий. Пугающий. Десятки платьев — бархатных, шелковых, парчовых, расшитых серебряными нитями и темным жемчугом. Рубашки с кружевными манжетами, брюки из тончайшей ткани, корсеты, от одного вида которых перехватывало дыхание.

Моя рука сама, будто повинуясь мышечной памяти,