Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

Сайлас повел ее не наверх, где располагались комнаты для редких постояльцев, а вглубь дома, за кухню, по короткому, узкому коридору. Воздух здесь был прохладнее, а запахи съестного сменились тонким, едва уловимым ароматом сухой лаванды и пыли. Сайлас остановился у последней двери, простой, некогда белой. Теперь облупившаяся краска обнажала теплое дерево. Он нажал на ручку, и дверь со скрипом, похожим на старческий вздох, открылась.

Сайлас вошел первым и зажег стоявшую на комоде керосиновую лампу. Теплый свет залил маленькую комнату, не похожую ни на одно другое помещение в «Полярном Нигде».

Если зал был мужским, основательным, то эта комната была девичьей. Но не детской. Это было убежище подростка, застывшее во времени, полное надежд и тихого протеста.

В центре стояла узкая кровать, застеленная лоскутным одеялом, сшитым из десятков разных тканей – здесь был и ситец в мелкий цветочек, и грубый лен, и даже кусочек бархата. У изголовья на стене висела вырезанная из дерева и раскрашенная неумелой, но старательной рукой карта мира. Однако это был не реальный мир. На этой карте вздымались континенты в форме китов, пестрели острова, похожие на летящих птиц, и темнели моря, названные «Морем Шепота» и «Океаном Несбывшихся Снов». Это был мир, в котором хотелось жить, а не тот, что простирался за окном.

Маленькое, затянутое морозным узором окно было завешено легким тюлем, на котором кто-то вышил серебряной нитью созвездия – тоже вымышленные. У окна стоял небольшой письменный стол, изрезанный и исцарапанный. На нем все еще лежала стопка пожелтевших листов, придавленная гладким морским камнем, и чернильница с засохшими на дне чернилами.

На полках вдоль стен не было магических артефактов или банок с эссенциями. Здесь стояли книги. Обычные бумажные книги в потертых переплетах: «Приключения капитана Гранта», «Остров сокровищ», сборник сказок о морских девах и небесных кораблях. Рядом с книгами умещались безделушки: коллекция разноцветных стеклышек, отшлифованных нездешним теплым морем; маленькая фигурка корабля с парусами из пергамента; засушенный цветок под стеклянным колпаком, хрупкий призрак далекого лета.

Это была комната-побег. Каждая вещь в ней кричала о желании быть где-то еще. О мире, где простираются океаны, а не ледяные пустыни, где гуляет легкий бриз, а не вечная метель, где обещаны приключения, а не бесконечное ожидание заблудших душ. Это была комната дочери Сайласа. Дочери, которая не захотела продолжать его дело, быть Хранительницей на краю света. Дочери, которая однажды собрала вещи и, оставив лишь эту пустую скорлупу мечты, ушла искать свое место.

Сайлас замер на пороге, и его лицо исказила такая давняя боль, что он на мгновение, казалось, состарился на десять лет. Он не заходил сюда месяцами. Лишь поддерживал относительный порядок, не в силах ни избавиться от этих вещей, ни смотреть на них.

Он обернулся к Нове, которая с невинным удивлением осматривала комнату. Она не могла понять смысла этих предметов, не могла прочесть тоску, застывшую в каждом из них. Для нее это была просто комната. «Ты будешь жить здесь», – сказал Сайлас, и его голос был глухим. Он не стал ничего объяснять. Просто развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь, словно запечатывая в этой комнате и свое прошлое, и ее будущее.

Нова осталась одна. Она медленно обошла комнату, касаясь кончиками пальцев вещей, которых не понимала. Провела рукой по шершавой поверхности деревянной карты, сняла стеклянный колпак и осторожно дотронулась до хрупкого, засушенного цветка, огладила пыльный корешок книги. Ее лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности и легкого интереса. Для нее эти предметы были не символами чужой мечты, а просто набором форм, текстур и оттенков. И все же что-то в этой комнате ей нравилось. Возможно, уютная теснота, или мягкий свет керосиновой лампы, или тишина, нарушаемая лишь далеким завыванием ветра.

Когда через некоторое время Сайлас вернулся, он застал Нову сидящей на кровати и разглядывающей пестрое покрывало. Он принес ей простую ночную рубашку.

– Тебе… нравится здесь? – спросил он, сам не зная зачем.

Нова подняла взгляд и кивнула.

– Да. Нравится.

Сайлас горько усмехнулся про себя.

– Конечно, нравится, – пробормотал он так тихо, что она вряд ли расслышала. – Ты сейчас как губка. Впитаешь все что угодно. Любую информацию, любой быт. Понравится все, что дадут.

Он встал в дверном проеме, снова погрузившись в свои мысли. Сайлас знал, что делать дальше. Вернее, он знал, что можно было бы сделать. Решение казалось очевидным, как самый простой рецепт в кулинарной книге. Но следовать ему было нельзя.

В голове всплыл образ отца – такого же могучего, но более сурового человека с пронзительным взглядом, передавшего по наследству «Полярное Нигде» и его тайны. Сайлас почти слышал рокочущий, неодобрительный голос: «Мы Хранители, а не творцы. Мы помогаем людям нести их ношу, а не создаем для них новую. Кормить пустой сосуд чужими воспоминаниями – это обман. Это грех перед самой сутью памяти».

Но что тогда? Оставить ее такой? Пустой? Бесчувственной? Будто бы нищей, что знает только вкус черствого хлеба?

Он посмотрел на Нову. Она тоже смотрела на него, терпеливо и выжидающе. И вдруг его осенила мысль, почти пугающая в своей простоте. Может, у Новы и спросить? Она не ребенок. Она – неизвестность. Но у нее уже есть воля. Воля к тому, чтобы есть, чтобы жить. Может, у нее есть право выбора?

Сайлас сделал шаг в комнату, опустился на корточки перед сидящей на кровати Новой, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Он заставил себя встретиться с пустотой ее взгляда.

– Нова, – начал он медленно, подбирая доступные ей слова. – Ты… ничего не чувствуешь. Ни радости, ни грусти. Так ведь?

Она не кивнула, но стала внимательнее. Она понимала.

– Я могу… помочь тебе. Немного, – продолжил он с трудом, потому что шел против заветов отца, против всего, во что верил. – Я могу помочь тебе почувствовать. Тепло. Радость. Удивление. Но это будут… не твои чувства. Они будут чужими. Как та еда, которой я тебя накормил, но… для души.

Он замолчал, давая ей время осознать.

– Как ты относишься к тому, что я помогу тебе немного?

Вряд ли она поймет всю глубину этого этического вопроса. Но он дал ей выбор. И теперь ждал, затаив дыхание: позволит ли чистый лист нанести первый мазок краски?

Нова слушала его внимательно, слегка наклонив голову, словно пыталась уловить не только смысл слов, но и их скрытую мелодию. Она не хмурилась, не выказывала сомнения. Концепция «чужих чувств» была для нее такой же новой и абстрактной, как и концепция «своих». Радость,