Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

почти до груди, и смотрела в сторону входа. Ее сердце – она впервые отчетливо это почувствовала – начало биться чаще. Не от страха. От ожидания. Ее первый экзамен должен был вот-вот начаться.

Тяжелая дубовая дверь содрогнулась от настойчивого удара, и Нова непроизвольно вжала голову в плечи. Затем она вспомнила слова Сайласа, выпрямилась и сглотнула. Дверь со стоном поддалась и медленно отворилась, впуская клубы пара. Показалась фигура, поглощенная мраком ночи.

Это был необычный путник. От него веяло древностью и чем-то нечеловеческим. Он был высок, двигался скованно. Сбросив на пол обледенелую накидку, он начал разматывать слои странной одежды – полосы просмоленной мешковины и задубевшей кожи.

Когда последняя тряпка, скрывавшая лицо, упала на пол, Нова застыла, забыв все инструкции Сайласа. Перед ней стоял не человек. Это был живой уголь.

Его тело было сложено из почерневших древесных обломков, плотно пригнанных друг к другу, как броня. Сквозь глубокие трещины, разбегавшиеся по рукам и торсу, пробивалось тусклое багровое свечение, словно внутри неустанно тлел невидимый огонь. Когда гость шагал, раздавался тихий треск, как от остывающих в костре поленьев.

Лицо его было высечено из той же древесины и обожжено. Грубые, но запоминающиеся черты – линия рта, массивный подбородок, впадины глазниц, в глубине которых мерцали два оранжевых угля, почти потухших, но еще хранящих вековой жар. От гостя исходил отчетливый запах – дух горелой смолы и раскаленного камня.

Нова смотрела на это существо широко распахнутыми глазами. Она не испытывала страха, потому что еще не знала, что такое страх перед иным. Для нее живой уголь стал еще одним невероятным явлением в полном чудес мире. А в тени кухонного проема Сайлас, который, конечно, видел все, напрягся. Его удивление было иного рода. Он знал о подобных созданиях, древних, выгоревших почти дотла энтах, которых называли угольками. Почти все они были Хранителями лесов, уничтоженных в катаклизмах, и редко покидали свои пепелища. Удивлял не сам облик существа. Удивляло то, почему оно пришло сюда.

Уголькам не подходила обычная пища. Они насыщались жаром, энергией. А еще… были падки на определенные переживания. Их притягивали потери, выгорание, боль. И появление подобного гостя сразу после того, как в «Нигде» очутилась Нова, не могло быть совпадением.

Сайлас нахмурился. Что-то было не так. И пока Нова собиралась с духом, чтобы задать заученные вопросы, он уже понимал: этот визит – не просто очередной обмен воспоминаниями. Это нечто большее. И, возможно, опасное.

Глава 4. Пепел и тишина

Губы Новы уже приоткрылись. Первый слог заученного «Здравствуйте» был готов сорваться с ее языка, когда тень отделилась от кухонного проема.

Это был не тот эффектный, неторопливый выход, о котором говорил Сайлас. Он шагнул из темноты так быстро и бесшумно, что на мгновение показалось, будто и не уходил. Сайлас встал между Новой и гостем, заслонив ее от взгляда обугленного существа. Лицо хозяина «Нигде», обычно скрытое маской усталого спокойствия, теперь предстало и вовсе окаменевшим, как вечная мерзлота под полом. Сайлас не дал Нове сказать ни слова и перетянул все внимание на себя.

Он смотрел на гостя мрачно, начиная догадываться о причинах визита. Перед ним был не просто Хранитель древнего пожарища. Это был изгнанник. Сгоревший за некий проступок. Согласно законам лесного народа, о которых Сайлас читал в фолиантах, оставленных отцом, не было кары страшнее. Огонь был для Хранителей священен, но стать его вечным носителем, быть выжженным изнутри и снаружи – знак преступления настолько страшного, что оно оставило шрам на самой душе леса. Таким нигде не было места.

Энт-уголек молчал. Он стоял посреди зала, неподвижный, как древний обугленный идол. Его раскаленные глаза смотрели на Сайласа без всякого выражения, без просьбы, без угрозы. Просто смотрели. И тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Даже огонь в очаге, казалось, присмирел, словно чувствовал присутствие плененного дикого собрата.

Вокруг энта ничего не тлело. Деревянные половицы под его ногами не чернели, зал не наполнялся удушливым дымом. Там, где должна была ощущаться волна жара, пространство лишь странно плотнело. Сайлас знал, в чем причина. Все энты были покрыты магической пленкой, которая защищала их от внешнего мира, а мир – от них. Она не давала им терять части себя – листья, кору, мох. А у сгоревших эта оболочка была во много раз толще и превращалась в саркофаг, который не позволял вырваться заключенному внутри пламени. Воздух рядом с энтом искажался, как над раскаленным камнем, но и только. Это было обещание огня, а не его воплощение.

Два Хранителя – Хранитель воспоминаний и Хранитель вечного пламени – стояли друг напротив друга в молчаливом поединке. Сайлас ждал. Он не станет говорить первым. В «Полярном Нигде» гость начинает разговор. Но этот гость, казалось, был соткан из самой тишины.

Тишину нужно было нарушить. И сделать это – обязанность хозяина. Сайлас тяжело вздохнул.

– Что будешь есть?

Вопрос был прямым, лишенным сантиментов. Энт-уголек долго молчал, словно сказанное пробивалось к нему сквозь толщу пепла и времени. Когда он заговорил, его голос не был похож ни на один из тех, что когда-либо звучали в этом заведении. Это был не звук, а скорее вибрация, сухой, скрипучий шелест, как будто друг о друга терлись два куска обугленного дерева. Слова были обрывочны, вытолкнуты с видимым усилием.

– Жареного… – проскрипел он, и в воздухе запахло дымом. – Всего…

Сайлас не удивился – пища, родственная самой природе гостя. Но следующая часть заказа заставила его брови сойтись на переносице.

– …Со вкусом спокойствия, – добавил энт, и в его глазах-углях на мгновение что-то дрогнуло, словно порыв ветра заставил их разгореться чуть ярче.

Жареного всего. Со вкусом спокойствия.

Это был оксюморон. Заказ, который противоречил сам себе. Просить еду, символизирующую ярость огня, разрушение, превращение в пепел, и приправить ее эссенцией безмятежности, тишины, умиротворения. Просить соединить крик и шепот.

Настороженность Сайласа сменилась профессиональным любопытством повара и глубоким, почти сочувственным пониманием Хранителя. Он понял. Энт пришел сюда не просто поесть. Он пришел за лекарством. Он хотел поглотить свою собственную суть, свою кару, но пропитанную тем, чего он был лишен навсегда.

– Хорошо, – кивнул Сайлас. – Плата?

– …Память… о лесе, – прошелестел уголек. – О том, каким я его оставил.

Сайлас снова кивнул. Это была достойная, очень ценная плата. Воспоминание о чем-то живом, зеленом и прекрасном в обмен на толику покоя для выжженной души.

– Жди, – произнес он и, бросив быстрый взгляд на Нову,