Дальнобойщик - Максим Анатольевич Макаренков

Его подпевала, державший мелкого, выпустил жертву и подхватил вожака.

Остальные рванулись к волейболистам.

Мелкий тлинкит в два прыжка оказался рядом со светловолосым и встал рядом, выставив кулаки. Девчонки заголосили, протиснулись между парней, одна сцапала мелкого и рывком утащила назад.

– Убью, тварь! Я твою калошу сейчас порву!

– Валите отсюда, варенички!

– Давай волоки своего Гошеньку, пока ходить можешь, – это уже кто-то из девчонок подначивал.

Горюнов тяжело вздохнул и дунул в свисток.

В эту ночь ему снились грузовики.

Потом почему-то учительница мисс Джесси, она снова хлопотала, проверяла, все ли зашли в экскурсионный автобус, потом они куда-то долго ехали, а когда приехали, оказалось, они в каком-то плохом квартале и на них бычат ниггеры в красных спортивных костюмах, суют в лица стволы и грозят завалить.

Потом на них начинает кричать Салли Паттерсон, маленькая славная Салли, которую он не мог ненавидеть, хотя она была рыжая и белокожая, а ее папа работал в банке. Правда, какой-то мелочью, но Салли всегда была чистенькой и сытой.

Потом негр стреляет в Салли, и Хуц-Ги-Сати во сне плачет, а его хлопает по спине и говорит: «Ну, не реви, колоша» парень со светлым чубом.

Сон был такой дикий, что индеец проснулся.

И долго лежал, вспоминая Салли Паттерсон.

Мисс Джесси и правда возила их несколько раз на экскурсии, но ниггеры в них стволами не тыкали. Мэр их городка даже гордился тем, что за все время, что он грел жопу в своем кресле, в школе не было ни одного случая стрельбы и даже поножовщина случалась не чаще двух-трех раз в год.

Салли убили позже.

После того как ее отец увез семью, кажется, в Лос-Анджелес. Им об этом сказала мисс Джесси. Училка была старенькая, когда говорила, заплакала. Они пожали плечами.

Ну, бывает. У них свободная страна, и у людей есть оружие для защиты.

А сейчас, глянь, вспомнилась с чего-то.

Впрочем, долго раздумывать он не стал, зевнул и снова уснул.

Больше негры с пушками за ним не бегали.

Следующее утро началось с привычного уже позвякивания ключей, сытного запаха снеди и тихого вздоха Горюнова. Похоже, он и правда переживал за непутевого однокашника.

Хуц-Ги-Сати принял поднос, с удовольствием принялся уплетать кашу – на этот раз пшенную, да на молоке!

Вкусно было так, что он чуть не подавился.

– Пореже мечи, – буркнул Горюнов, – тетка Маша для тебя, бестолочи, старалась, помнит, что ты ее стряпню любишь. Загляни хоть, скажи спасибо.

М-да, вот она, беда маленьких городков – все друг друга знают, и даже у такой вот второсортной бестолочи, как индеец-выпивоха, найдется сердобольная тетушка-соседка. Вот и как ее искать, тетю Машу эту?

Задачка…

– Вместе сходим, – буркнул Хуц-Ги-Сати, а себе в голове пометочку сделал – ухо востро держать, похоже, его тут неплохо знают. Значит, могут начать здороваться да лезть с расспросами. Что-то с этим надо будет делать, но что – пока решительно непонятно. Так что сейчас один вариант – изображать отходняк после драки и похмелья, стыд и неловкость, тупить глазки и бурчать.

– Лады, сходим, – легко согласился Горюнов, хлопнул индейца по плечу и бодро возгласил: – Отправляешься наводить блеск да лоск на Взгорье, во владения господина Пухлачева!

Индеец только плечами пожал: ну, Взгорье так Взгорье. Снова чужое имя земель, обманом занятых колонизаторами.

Взгорье оказалось тихой окраиной, от которой пахло не только летней листвой и мокрым асфальтом – асфальт пришлось поливать ему, из шланга, присоединенного к уличной колонке, – но и большими деньгами. Дома тут прятались за старыми раскидистыми деревьями и основательными оградами. Многие каменные, другие деревянные, резные, а одна и вовсе из потемневших заостренных бревен, ровно ограда какого-нибудь форта из фильма о том, как проклятые бледнолицые захватывали земли индейцев.

– Ты давай тут как следует мети, не филонь, – кивнул Горюнов, – сам знаешь, Пухлачев варежку откроет – голова весь день звенит и стоишь как оплеванный.

Хуц-Ги-Сати только покосился украдкой, Горюнов смотрел на крышу дома из дорогой красной черепицы с явной неприязнью. С такой же неприязнью глянул он и на герб, украшавший ворота. Железные, кованые, с выведенными над гербом буквами «АП».

Интересно, кто это такой?

Впрочем, сейчас есть и более насущные вопросы. Например, узнать, где же он живет? Но и это – потом.

Он мёл и присматривался.

Прокатила стайка ребятни на великах. Велики непривычных каких-то расцветок, все больше трех- и четырехцветные, рули странно гнутые вниз, как у взрослых гоночных велосипедов, а шины, наоборот, шире, колеса вроде больше.

Машины добротные, но «боевые». Сами ребятишки на вид сытые и ухоженные – наверное, из этого района как раз, где богатенькие частные дома.

Все пацаны, пятеро, на вид лет десять-двенадцать. Загорелые все, но у двоих кожа характерного тлинкитского оттенка, черты лица тоже – индейцы чистой крови!

А перекрикиваются на ходу все на этом здешнем русском!

Хуц-Ги-Сати ожесточенно заработал метлой.

Так и проходил с метлой по Взгорью. Местечко было небольшое, жило явно обособленно, жителей почти и не попадалось, но с теми, кто встречался, Горюнов вежливо раскланивался, ежели дама попадалась, а при виде мужчин с тщательно выверенной небрежностью вскидывал к козырьку фуражки два пальца, так, чтоб это не выглядело подобострастно, но и неуважением не казалось.

Похоже, здешних обитателей он недолюбливал.

А когда молодой, его лет, мягонько-полноватый мужчина с пышными ухоженными усами ответил на его приветствие снисходительным кивком и бросил: «Что, Славик, отрабатываешь дружку школьные долги, когда он за тебя в драку лез?», – и вовсе налился дурной кровью.

Хуц-Ги-Сати решил, что только перепалки ему сейчас не хватало, и, вытянувшись с метлой у ноги, отрапортовал:

– Мести закончил, вашбродь, куда дальше прикажете следовать?!

«Откуда я все это знаю?» – с отчаяньем думал он – настолько естественно вылетели эти незнакомые обороты. Что это за «вашбродь»? Но сработало же – Горюнов повернулся, в глазах мелькнуло облегчение.

– Следуйте за мной, Смирнов, время к обеду, затем я отведу вас на следующий участок работы.

По-строевому повернулся на каблуках и зашагал вниз, к центру города.

Горюнов плелся сзади, что-то бурчал о толстосумах, на которых креста нет, и в сердцах бросил:

– Вот, Дима, ты как появишься, так вокруг тебя неприятности! Шел бы ты снова баранку крутить! Или правда, как Евграфыч советовал, в корпус заверстался. С твоей подготовкой – самое оно, с руками оторвут!

Индеец снова только плечами пожал, но зарубочку себе в голове сделал: значит, точно, здесь он тоже водила,