Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Мысль о том, что его шхуну будут переделывать, отзывалась в Петре Егоровиче странным чувством — смесью хозяйственной гордости и смутной тревоги. С одной стороны, новшество сулило преимущества. С другой — он слишком привык к своему судну таким, каким оно было: деревянный корпус, паруса, снасти, все знакомое до последнего шпангоута. Всякий капитан знает — корабль, который прошел с тобой не один рейд, становится почти живым существом. И менять в нем что-то — все равно, что делать операцию близкому человеку. Но приказ есть приказ.

Вторым делом, которое занимало его не меньше, чем шхуна, был Кулаков.

Борис Романович просил осторожно — не спугнуть, не насторожить раньше времени. И Петр Егорович понимал резон: Александр Иванович был не из тех, кто станет ждать, пока вокруг него сомкнется кольцо. Купец второй гильдии, с солидным оборотом и не менее солидными связями — с таким не тягаются в открытую, если нет на руках бесспорных бумаг. А с бумагами дело обстояло худо. Петр Егорович навел справки через своих людей в портовой таможне. Никто ничего не видел, а кто, может, и видел — молчал. Скупой товар, который он уже выявил, несомненно относился к контрабандным. Но Кулаков и здесь умудрился выйти сухим из воды — документы на груз были в порядке, а свидетели враз вспомнили, что «ничего такого не примечали».

У офицера была мысль: купец действует через подставных лиц. Сам наверняка и близко к товару не подходит. Чтобы взять его с поличным, нужно было либо внедрить своего человека в цепочку поставок, либо перехватить груз в момент передачи. И то, и другое требовало времени. А время поджимало — Борис Романович дал понять, что сам сидит у Кулакова на крючке и если не поторопиться, то это может аукнуться уже Михайлову и его дочери.

Петр Егорович поморщился, потер переносицу — жест, который у него появлялся всегда, когда дело не шло. Ладно. Утро вечера мудренее, а завтра он собирался встретиться с одним отставным унтер-офицером из береговой стражи — тот, по слухам, знал подходы к грузчикам Кулакова и мог подсказать что-то дельное.

С этими мыслями он подошел к дому.

В прихожей его встретила Клара Васильевна. Она стояла у вешалки, держа в руке сложенный телеграфный бланк. Лицо ее — обычно спокойное, даже строгое — было встревоженным. При виде мужчины она подалась вперед, словно ждала его с самого утра.

— Петр Егорович, — сказала она, и голос ее, глуховатый от волнения, прозвучал громче обычного. — Телеграмма. Из Петербурга. От Романа Винокурова.

Мужчина снял перчатки, не сводя глаз с ее лица. Клара Васильевна служила в их доме почти пятнадцать лет, вынянчила обеих дочерей и умела держать лицо при любых обстоятельствах. Если она встревожена — значит, дело нешуточное.

— Дайте сюда, — сказал он и взял бланк.

Телеграмма была короткой — в несколько строк. Он прочел раз, потом еще раз, уже медленнее. Анна решила жить отдельно от сестры и Романа Винокурова. Съехала. Роман сообщал об этом факте — без подробностей, без объяснений, но сам тон, даже скупой, телеграфный, выдавал растерянность.

Петр Егорович опустил руку с бланком и несколько мгновений стоял молча.

Перед глазами встало недавнее — Милашин. Иван Сергеевич, когда-то спасенный Скородубовым. У офицера даже была мысль породниться с ним — ведь старшая дочь, Анна, понравилась этому молодому человеку. Но потом он начал чудить. Писал, будто Роман Винокуров силой удерживает сестер при себе, шантажируя их ложным пророчеством. Будто девушки не вольны распоряжаться собой. Скородубова задели его слова — ведь о своих дочерях он переживал искренне. Но тогда все удалось разъяснить: Милашин не смог предъявить никаких доказательств, свидетели его слова опровергли, и на этом вроде все и затихло. Так думал Петр Егорович, но…

Но теперь — Анна съезжает.

Это могло ничего не значить. Простое решение взрослой девушки, которая захотела жить отдельно от сестры и будущего зятя. Мало ли причин — захотелось самостоятельности, или не сошлись характерами. Анна всегда была своенравной, в мать. Но совпадение с недавним скандалом беспокоило Скородубова. Слишком уж близко одно к другому.

— Что там, Петр Егорович? — тихо спросила Клара Васильевна.

— Анна съехала с квартиры, — ответил он, складывая бланк. — Роман пишет — будет жить отдельно. Вот и все, что известно.

— Как же так? — всплеснула руками няня. — Одни, в Петербурге, без отца!.. А где она теперь? С кем?

— Этого Роман не сообщает. Пишет, ждать письма.

Он прошел в гостиную, не раздеваясь, и остановился у печи. Огонь гудел за чугунной дверцей, и Петр Егорович, глядя на пляшущие языки пламени, пытался выстроить в голове картину.

Если бы он мог — немедленно отправился бы в Петербург. Бросил бы все — и шхуну, и модернизацию, и Кулакова — и выехал бы завтрашним караваном. Он знал за собой эту черту: когда дело касалось дочерей, служба отходила на второй план. Однако долг превысил эмоциональный порыв. Ехать ему не меньше трех недель, а за это время многое еще перемениться в Петербурге может. К тому же нарушить свое слово, данное Борису Романовичу, он не вправе.

— Клара Васильевна, — сказал он. — Подайте чай. И будьте добры, принесите чернила и бумагу. Я напишу дочерям и Роману.

Она кивнула и вышла, а Петр Егорович остался стоять у печи. За окном завывал ветер с Волги, и где-то вдалеке, в порту, перекликались пароходные гудки — низкие, протяжные, словно сама река стонала от холода.

Мысли ворочались тяжело. Анна. Что с ней? Неужели Милашин опять что-то затеял? Или причина в другом — просто взрослая жизнь, просто характер, просто Петербург, который меняет людей?

Он поймал себя на том, что сжимает кулак, и заставил себя разжать пальцы. Толку от ярости сейчас не было. И впрямь, лучше попить чайку и успокоить расшалившиеся эмоции.

Глава 3

21 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро началось с топота. Маленькие пятки — босые, шлепающие — пронеслись по коридору, и следом донеслось сдавленное шипение Александры:

— Софья, тише! Разбудишь всех!

Я открыл глаза. За окном только-только серело — декабрьский рассвет в Петербурге не спешит, цедит свет по капле. Спал я, как обычно, в зале и теперь лежал, прислушиваясь к