Справедливость для всех - Игорь Николаев

вузеном, но Флесса Вартенслебен, судя по всему, оказалась деятельным участником переворота. Если она и не планировала напрямую сокращение числа претендентов на свободный трон Империи, то явно была в деле. А ее отец один из ближайших сподвижников Оттовио. То есть Вартенслебены, как ни поверни, — заклятые враги Артиго. Бывшая любовь против нынешнего сюзерена. Боже мой, как все запутано то…

А Клодмир подходил к основной мысли вдохновенной и в самом деле захватывающей речи:

— Если же Артиго позволит ненависти застить разум, отказаться от борьбы за трон… Значит, надор еще слишком юн. В силу малолетства ему не дано понять, что есть власть и какие жертвы можно принести для обладания оной. Пока не дано…

— И что же будет, если надор откажется? — впервые за все время беседы подал голос Раньян.

— Это создаст большую неприятность. Неловкую и нездоровую ситуацию. Ему в любом случае не дадут отойти в сторону, когда разворачивается борьба за саму Империю. Это невозможно по природе вещей и сущностей. Если Артиго не желает стать нашим другом и союзником… значит, он выбирает удел безвольной игрушки в иных руках.

— То есть все же это предложение без возможности отказа, — строго подвела итог Елена.

— Отчего же? — вновь пожал узенькими плечами Клодмир. — Надор может все. В том числе и отказать мне, а в моем лице всему Сальтолучарду. Он может и приказать верному слуге убить меня, — кивок в сторону бретера и его сабли. — Но у этого решения будут последствия. Независимо от моей смерти. Повторюсь, мы деловые люди. Пусть Артиго Готдуа узнает мои слова в точном и честном пересказе. Пусть обдумает их со всем тщанием. А дальше я буду молиться о том, чтобы Двое наделили его добродетелью здравомыслия.

— Я передам, — Елена встала и сложила руки на груди. Чернхау не одобрил бы сковывающей позы, в которой труднее выхватить молот из-за пояса, но больно уж неприятным был «покатый треугольник». Умный, красноречивый и гнусный. Хотелось отгородиться от него, выставить хотя бы символическую преграду.

— Я подожду ответа. Пусть он будет мудр, взвешен и верен. Ойкумена стоит на пороге большой, страшной войны, каких не было четыре столетия. Она уже разгорается на Закатном юге, скоро запылают и прочие стороны мира. Лишь абсолютная сила может остановить падение. Союз безусловного права по крови, золота и стали. Ради этого мы готовы поступиться… многим. Хотя и у нашего смирения имеются границы.

Клодмир поклонился и, не тратя больше слов, шагнул к двери.

* * *

Относительно чучел врагов — я, как обычно, ничего не придумал. См. жизнь Фердинанда I Неаполитанского (1423–1494). Милейший был человек.

«Согласно „Истории моего времени“ Джовио, королю доставлял особое удовольствие вид поверженного врага — удовольствие столь острое, что его хотелось продлить. Трупы политических и иных противников Фердинанда, казненных, замученных или умерших в темнице, набальзамированные придворными медиками, доставлялись во дворец и, одетые в их собственную одежду, хранились в одной из дворцовых зал. У короля скопилась целая коллекция таких мумий, и ничто не радовало его сильнее, чем их созерцание»

Глава 12

Месяц на победу

Сейчас…

Кабак, таверна, корчма… все начинается с вывески — в представлении современного человека. Так бывает, хотя правильнее сказать: «и так тоже бывает». Однако в действительности настоящая вывеска (тем более цветная) — это дорого, а зачастую и попросту излишне. Особенно в селах и деревнях, там каждый и так знает, где пивоварня, а рядом с ней обязательно питейная изба под управлением разбитной вдовушки. Поэтому настоящая доска с настоящим названием оставались уделом избранных заведений в особых случаях. Абсолютное большинство харчевен и прочих едален с пивальнями обозначались «пивными вехами», то есть условными знаками, которые делались на коленке из подручных материалов — пуки соломы, битые кувшины на палках, разрисованный бочонок или даже лопата. Самая крупная таверна Перевала оригинальностью не блистала, ее назначение показывал березовый венок на дверях. Впрочем, то была дань традициям, потому что стойкий запах еды и разнокалиберного алкоголя и так служили маяком, привлекающим страждущих.

Елена и Гамилла сидели за столом в углу для «белой», достойной публики, коротая время за кружками пива. Не сказать, чтобы рыжеволосая лекарка пристрастилась к потреблению «жидкого хлеба», но, случалось, употребляла по чуть-чуть. По большей части травяного. Оно считалось классом пониже «настоящего» и стоило дешевле, особенно теперь, во времена жестокой экономии зерна, а вкус, с точки зрения Елены, был даже интереснее.

Вообще «пиво без хмеля» мало где варили — по большей части его запрещали цеховые уставы, жестко регламентирующие состав и методику приготовления любых алкогольных напитков. Однако на пограничных территориях многие правила не действовали.

Обе женщины переговаривались вполголоса на фоне типичного кабацкого шума. Шум, речь завсегдатаев и гостей, стук посуды, временами треск битой керамики — с кувшинами тут обходились жестко, во многом потому, что рядом находились залежи неплохой глины, и посуда стоила сущие копейки. Несмотря на вечерний час, заведение полнилось едва ли наполовину — не сезон и не время для толп мимопроходящих и мимоезжих. Впрочем, Елена все равно положила чекан под левую руку и напоказ. Гамилла так же обошлась с кинжалом — для новоприбывших визитеров, которые пока не знали, кто здесь кто и куда лезть не следует.

— Как он? — негромко спросила Гамилла.

— Так себе, — ответила лекарка, протерев край узкой и высокой кружки чистым платком. — Раны заживают неплохо. Воспаление умеренное. Гной отошел и швы чистые. Но…

Она пожала плечами, дескать, что тут еще можно сказать? Арбалетчица кивнула. Собеседницы сделали по глотку в молчании, однако не в тишине. Трактирный слуга принес «тощую» закуску — речную рыбу, копченую с ветками можжевельника. Елена смотрела на лоснящийся от жира рыбий трупик и гадала — убивает ли копчение в котле паразитов?..

С Гамиллой было просто — арбалетчица не страдала словоохотливостью и навязчивостью, так что можно сидеть и думать о своем, как бы находясь в компании, время от времени обмениваясь короткими репликами. Спустя примерно четверть часа, когда «госпожа стрел» обглодала закуску до костей, а рыжеволосая по-прежнему с подозрением взирала на деревянную тарелку со своей порцией, в таверну зашел Кадфаль. Молча кивнул, сел в уголок и затребовал сырых яиц. Елена подумала о сальмонелле и сочла это знаком свыше. Лекарка придвинула свою тарелку Гамилле и слегка кивнула. Арбалетчица приподняла бровь и, получив еще один кивок, прикусила рыбу.

Времена и нравы, подумала Елена. Год назад приличные дамы, которым дали