Восточный фронтир Империи - Иван Валерьевич Оченков

[2] В нашей истории Токугава Есинобу стал последим сегуном, только только в 1867 году, несмотря на то, что имел все шансы получить власть девятью годами ранее после смерти Токугава Иэсада в 1858.

Глава 25

Каждую пятницу князь Александр Михайлович Горчаков покидал Петербург, чтобы отправиться в Царское Село и сделать личный доклад его императорскому величеству о состоянии дел в международной политике, а заодно о разных мелких происшествиях, случавшихся при иностранных дворах, о которых он благодаря дипломатической почте узнавал первым. Его августейший тезка очень любил такие рассказы и всегда с удовольствием их выслушивал, чтобы потом, уже от своего имени, пересказать домашним и приближенным.

Впрочем, осень 1857 года выдалась не слишком богатой на скандалы. Разве что славящаяся своим распутством испанская королева Изабелла после нескольких неудачных родов разрешилась от бремени инфантом Альфонсом, которого злые языки по имени предполагаемого отца тут же прозвали «Пучмольтехо» [1]. Однако не имевший родственников среди испанских Бурбонов Александр не слишком заинтересовался этой новостью.

— Скажи лучше, что творится на Дальнем Востоке?

— Ваше величество подобрали весьма подходящее слово, — вздохнул министр. — Именно что «творится».

— Англичане с французами завоевали Китай?

— Покуда нет, да и с их ограниченными силами сие вряд ли возможно, все же Поднебесная Империя слишком обширна, чтобы завоевать ее полностью. Но самые шокирующие известия теперь приходят не из Китая.

— Неужели Костя опять совершил что-нибудь сногсшибательное? — ухмыльнулся в бакенбарды царь.

— Увы, да. Политика, которую столь упорно и самовластно проводит великий князь Константин, и впрямь может поставить весь мировой баланс сил с ног на голову и настроить против нас великие державы.

— Даже так?

— Ну, разумеется. Неужели вы думаете, что постоянные захваты все новых островов никак не скажутся на международных отношениях?

— Сколько я помню, он предупреждал перед отъездом, что будет действовать подобным образом, и в тот момент ты не возражал…

— Тогда речь шла только о Сахалине и Приморье! Но теперь он захватил Цусиму и Эдзо с городом Хакодате, вышвырнув оттуда японцев!

— Остров Русский и Александровская Гавань, — поправил царь, которому явно польстили данные братом названия.

— Конечно, — согласился Горчаков. — Однако теперь, чтобы Великие державы признали эту аннексию, нам придется пойти на уступки в другом месте. В связи с чем может статься так, что размеры потерь превысят приобретенное!

— Признаем их приобретения в Юго-Восточной Азии и дело с концом, — усмехнулся Александр. — Насколько я помню, Франция точит зубы на Кохинхину [2], Великобритания претендует на полуостров Цзюлун [3], а все вместе они желают продавать в Китае свою отраву.

«Вот проклятье, Константина здесь давно нет, а старший брат продолжает петь с его голоса!» — чертыхнулся про себя Горчаков.

— Как говорил мой незабвенный родитель, — продолжил император, — «Где раз поднялся русский флаг, там он спускаться не должен!».

— А если они потребуют с нас уступки в других местах? В Южной Италии, Египте или Голштинии? Воля ваша, государь, но мы не можем рисковать столь тяжко доставшимися нам плодами победы в прошлой войне, из-за авантюр нашего генерал-адмирала.

— Александр Михайлович, — в голосе царя звякнул металл. — А ты часом не запамятовал, откуда у нас вообще взялись проекты в Египте и военные базы на Сицилии или в Голштинии? А также кому мы обязаны победами, позволившими нам все это получить?

— Ваше величество неверно меня поняли, — тут же пошел на попятный министр. — Разумеется, никто не смеет отрицать величайших заслуг вашего августейшего брата перед Отечеством. Но в то же время, нельзя не отметить, что Константин Николаевич в последнее время все чаще позволяет себе вмешиваться в дела, являющиеся прерогативой монарха. А это может быть опасно!

— Что ты имеешь в виду?

— Простите, государь, что напоминаю вам, но великий князь Константин очень популярен среди людей, коих трудно назвать как верноподданными, так и благонамеренными. И одному Богу известно, до чего могут додуматься…

— Например?

— Я не смею…

— Говори!

— Это пока только слухи, но… среди юных вольнодумцев все чаще возникает мысль — не лучше ли было, если бы трон достался самому, прошу прощения, я лишь повторяю слова этих крамольников, даровитому из братьев! Который к тому же…

— Порфирородный⁈ [4] — зло скрипнул зубами Александр.

— Именно так-с!

— Откуда сведения?

— Вам лучше спросить о них графа Шувалова…

— Вот как? — изобразил легкое удивление государь, хорошо знавший, что министр иностранных дел и петербургской обер-полицмейстер на дух не переносят друг друга.

— До меня, изволите ли видеть, все это доходит из пятых рук, только в качестве слухов. А Петр Андреевич — человек осведомленный…

— Мой брат, — отчеканил император, — самый вернейший из моих подданных! И утверждать иное могут лишь негодяи или изменники. Посему, добром прошу, не затевай больше этот разговор…

— Как будет угодно вашему величеству, — поклонился Горчаков, чтобы скрыть усмешку.

— Стыдись, Александр Михайлович, — немного успокоившись, продолжал государь. — Ты верно не знаешь, но даже своим нынешним местом обязан Косте. Это он предложил поставить тебя на место Нессельроде…

— И я весьма дорожу добрым отношением его высочества, который, уверен, никак не связан с этими злонамеренными людьми и уж конечно не может отвечать за их слова и поступки…

— Ладно уж. Знаю, ты не любишь, когда вмешиваются в твои дела. Но Дальний Восток далеко, и телеграфа туда еще не провели. Поэтому решения приходится принимать на месте. В конце концов, Костя ведь и отправился туда наместником, чтобы не мешать тебе в Европе, не так ли? Молчишь? Бог с тобой, ступай. Поди дел в министерстве невпроворот…

— Точно так-с, — снова поклонился Горчаков и попятившись, чтобы не поворачиваться к монарху задом, покинул кабинет.

В конце концов, дело было сделано и нужные мысли до императора донесены. В том, что Шувалов их подтвердит, Александр Михайлович нисколько не сомневался. Стремительно делавший карьеру граф отчаянно завидовал великому князю, и ни за что не упустил бы возможности сделать тому пакость. Так что зерна сомнений, посеянные в голове царя, очень скоро дадут всходы.

Но Горчаков не был бы политиком, если не попытался нанести удар с другого направления, а