Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

я матерился исключительно из-за ожога, хватая со стола салфетки и пытаясь спасти ткань. Но когда Серёга неторопливо подсел, опёрся локтями о стол и выложил всю подноготную, я матерился уже от беспросветного шока.

— Дядя Петя с Луи всё за тебя решили, — говорил он, с сочувствием наблюдая за моими метаниями. — И про завод, и про свадьбу, и про ваш бурный роман. А ты тут сидишь, кофе вытираешь. Скажи честно: ты вообще в курсе был?

— Ни хрена я не знал.

Серёга тяжело вздохнул и посмотрел на меня с глубоким недоумением.

— Я тебе это говорю только потому, что перестал тебя понимать. Я-то, дурак, думал, у тебя с Катей всерьёз. Что она тебе правда нравится. А ты, оказывается, параллельно с француженкой шашни крутишь. — Он развёл руками. — Катя же идеальный вариант. Настоящая, искренняя, она тебя любит. Она Алиску как родную примет, будет ей нормальной матерью. Так что теперь, Катю увольнять? Конец любви?

— Какое, к чёрту, увольнять. — Я швырнул мокрую салфетку в корзину. — Я сам вас всех уволю.

Эта французская штучка всерьёз вбила себе в голову, что может крутить мной как угодно и через постель добраться до контроля над заводом. Романтики в её действиях не было ни грамма — сплошной холодный расчёт. В её глазах я был удобным мостиком к ресурсам.

Но самое паршивое в этой истории другое.

Если я прямо сейчас пойду к Кате и наконец открою ей, кто я такой, — что она ответит?

Да просто посчитает лицемером. Потому что весь офис второй день со вкусом смакует сплетни о моей скорой свадьбе с европейской бизнес-леди.

Две недели я аккуратно пользовался чужим азартом, выторговывая проценты. Считал ходы, гордился собой, а вечерами гулял по мокрым переулкам с человеком, которому вру о самом главном.

А за спиной у меня два деда спокойно, по-стариковски, никуда не торопясь, играли свою партию.

Меня переиграли на моём же поле.

Я поднялся, не обращая внимания на расплывшееся тёмное пятно на штанине, рванул дверь и полетел по коридору к Петру Васильевичу — рушить чужие иллюзии.

В кабинет я не вошёл — влетел, едва не снеся тяжёлую дубовую дверь с петель.

Однако картина, открывшаяся моему взору, менее всего напоминала поле боя.

В огромном, залитом мягким светом кабинете царило почти сибаритское умиротворение. За массивным столом из карельской берёзы расположились двое: Пётр Васильевич и старый хитрый Луи. Они увлечённо о чём-то беседовали, громко смеялись и с явным удовольствием дегустировали тёмно-рубиновое вино из тяжёлых бокалов. Рядом стояла уже пустая бутылка и хрустальный поднос с сырами.

Чуть в стороне, в глубоком кожаном кресле у панорамного окна, изящно расположилась сама Патрисия. Сидела, положив ногу на ногу, лениво перелистывала какой-то отчёт и время от времени делала маленькие глотки из бокала. Ни капли напряжения — только безупречная холодная грация.

Моё появление на секунду прервало идиллию. Пётр Васильевич замер с поднятым бокалом, Луи медленно повернул голову и хитро прищурился.

Я перевёл дыхание, сбивая пульс, и посмотрел прямо на французскую гостью.

— Патрисия. Нам нужно поговорить. Выйдем на пару слов. Прямо сейчас.

Она неторопливо подняла на меня тёмные глаза. На губах скользнула тонкая, едва заметная улыбка. Словно она ждала этого момента. Или, вернее, с самого начала просчитала мою реакцию.

— Конечно, месье Пахомов, — нежно протянула она на чистом русском, отложила папку и плавно поднялась.

Реакция дедов оказалась именно такой, какой я и опасался.

Пётр Васильевич с Луи переглянулись, и на их лицах расплылись идентичные снисходительно-понимающие ухмылки. Луи даже подмигнул своему новому другу, а шеф весело качнул бокалом в мою сторону, будто благословляя пылкую молодёжь на амурные разборки.

— Давайте-давайте, — добродушно сказал Пётр Васильевич. — Идите пошепчитесь. А мы тут пока с Луи обсудим детали. Так сказать, инфраструктурные бонусы.

Я ничего не ответил.

Вывел Патрисию в длинный пустой коридор представительского этажа, где мягкие ковры глушили шаги, а между декоративными пальмами стояла полная тишина.

Едва дверь захлопнулась, я повернулся к ней.

Едва дверь захлопнулась, я повернулся к ней.

— Что за фарс вы тут устроили?

Голос я держал тихим, но получилось глухо и зло.

— Мой партнёр и ваш дед планируют нашу свадьбу. Всерьёз обсуждают, что завод станет подарком к бракосочетанию. Вы понимаете, до чего дошло?

Патрисия слушала меня с абсолютно невозмутимым лицом.

А потом рассмеялась.

Негромко, искренне, откинув голову. Так смеются не от злорадства, а от усталости.

— Господи, Пахомов. Вы наконец заметили.

— Что?

— Я две недели даю вам понять, а вы наконец заметили. — Она вытерла уголок глаза. — Знаете, я даже начала думать, что вы притворяетесь.

— Я не...

— Ну а что тут страшного? — Она чуть склонила голову набок и посмотрела на меня уже без всякого смеха. — Давайте на минуту представим. Просто представим, ладно?

Она сделала шаг ближе.

— Вы умный. По-настоящему умный, а не как эти ваши — с золотыми цепями и мерседесами. Вы дрались за своих рабочих, когда вам это было невыгодно. Вы бросили переговоры и уехали к дочери. Я такого, если честно, ещё не видела.

— Патрисия...

— Дайте договорить. — Она подняла ладонь. — Вы мне нравитесь, Игорь. Правда нравитесь, и я не вижу смысла это скрывать, французы вообще не понимают, зачем такое скрывают.

Пауза.

— Представьте на секунду, как это могло бы быть. У вас производство и хватка, у нас имя, сбыт и вся Европа. Вы приезжаете в Лион, я приезжаю сюда. Дочь ваша учится во французской школе, она ведь уже говорит по-французски, я слышала. Через десять лет мы вдвоём держим рынок от Урала до Атлантики.

Она произнесла это ровно, спокойно и на удивление буднично.

— И знаете, что самое смешное? Мы были бы хорошей парой. Не из-за постели. Из-за того, что нам было бы о чём разговаривать по вечерам. Вы понимаете, как редко это бывает?

Я смотрел на неё и молчал.

Потому что она была права. Абсолютно во всём.

И она сейчас не соблазняет. Она докладывает. Спокойно, по пунктам, как на совете директоров.

— Патрисия, — сказал я. — Ответьте мне на один вопрос. Только честно.

— Попробую.

— Это ваша идея или его?

Она не ответила сразу.

Отвернулась к окну, за которым сеял мелкий дождь, и с минуту молча смотрела на серую Москву.

— А это важно? — наконец