Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

Я хотел найти её и высказать всё, что думаю.

И понимал, что не имею права. Она-то как раз ни в чём не виновата. Она играла свою партию честно, по правилам своего мира, и даже предупредила меня открытым текстом.

Виноват был я один.

Я снял трубку и набрал Джона — нашего американского брокера, с которым мы работали ещё с того самого чёрного понедельника восемьдесят седьмого.

— Джон.

— О, Игорь! Как дела? — бодро отозвался знакомый голос с лёгким акцентом.

— Сколько у меня на личном счёте?

В трубке повисла тишина, слышалось только шуршание клавиш.

— Около пятидесяти миллионов. — Голос у него сразу насторожился. — Игорь, что случилось?

— Сколько времени нужно, чтобы продать весь портфель?

— Игорь, зачем...

— Сколько времени, Джон?

— Ну ты же сам всё знаешь, — растерянно отозвался он. — Закрыть позиции, дождаться расчётов, провести международный перевод через клиринг... Дней десять минимум. Да что у тебя стряслось?

— Хорошо. Другой вариант. — Я перевёл дыхание. — Мне не нужны деньги сегодня. Мне нужны бумаги. Официальное подтверждение, что я платёжеспособен на двадцать миллионов долларов. Обеспечение — мой портфель.

Пауза.

— А-а. — Джон явно выдохнул. — Вот это уже другой разговор. Гарантийное письмо от нашего банка под залог твоих бумаг я сделаю. Ликвидность у тебя отличная, вопросов не будет.

— За сколько?

— Часа за три. С печатью, с подписью управляющего, по всей форме. Отправлю факсом, оригинал курьером на следующей неделе. Этого хватит?

— Для переговоров хватит. Деньги понадобятся через месяц, не раньше.

— Тогда работаем. — Он помолчал. — Игорь. Ты хоть скажи: у тебя всё в порядке?

— Нет, — честно ответил я. — Но это не денежный вопрос.

Я положил трубку.

Кабинет снова погрузился в глухую тишину.

Дальше нужно было думать головой, а не тем местом, которое у меня сейчас работало вместо неё.

Итак.

Начнём с денег.

Дом Гарнье — это сто двадцать лет истории, три завода и хорошее имя. Уважаемая семейная компания. Оборот у них был приличный, лет за пять они зарабатывали примерно столько же, сколько у меня лежало на личном счёте в Нью-Йорке.

То есть по деньгам они нам были не нужны вообще. Ни в каком виде. Мы могли купить их целиком вместе с погребами, виноградниками и родовым замком, если он у них был.

Так что дело было не в деньгах.

Пётр Васильевич с Аркадием прекрасно понимали то, чего не понимал никто больше.

Наша беда была не в нехватке средств. Наша беда была в том, что эти средства некуда девать.

Держать в России миллионы долларов в девяносто восьмом — всё равно что ходить по улице с открытым чемоданом. Заметят обязательно.. И тогда либо делись, либо садись, либо беги.

Чекисты бывшими не бывают. Оба моих партнёра знали эту механику изнутри, потому что сами тридцать лет её и обслуживали. И оба видели то же, что и я: год-два, максимум три — и в стране начнут наводить порядок. И первое, что при этом делают, — считают, у кого сколько.

Вот от чего я и тормозил.

Все последние годы я держал себя за руку. Резал масштаб, дробил структуры, отказывался от сделок, которые сами шли в карман. Не потому, что не умел — а потому, что боялся высунуться. Слишком много денег для одного человека в стране, где всё это можно отобрать одним росчерком.

А они это видели.

И оба понимали простую вещь: если у нас появляется европейское плечо — старая уважаемая семейная фирма, чужая юрисдикция, легальный трансграничный оборот, — то тормоз можно снимать.

Тогда деньги перестают быть уликой. Они становятся оборотом.

Тогда можно наконец развернуться на полную и делать то, ради чего всё затевалось: заходить в активы, покупать заводы, строить сеть — не оглядываясь и не пряча концы. Потому что у нас будет то, чего в России тогда не было ни у кого: чистая, объяснимая, документально безупречная причина, откуда взялись деньги.

Вот что они покупали. Не имя, не сбыт и не кредитные линии.

Они покупали мне разрешение работать в полную силу.

Ну а дальше — арифметика.

Мои знания плюс развязанные руки плюс их европейская вывеска. Три года — и мы бы этот рынок разложили по полочкам. Не потому, что мы умнее французов. А потому, что я знаю, что будет через год, через пять и через десять, а они не знают.

Луи со своей внучкой думали, что покупают моё будущее.

На самом деле они продавали своё. Просто ни один из них об этом не догадывался.

И если совсем честно, не будь Кати, я бы вошёл в эту комбинацию легко и весело.

Свадьба? Да ради бога. Дайте только зайти в огород с их именем и их юрисдикцией. С такими картами на руках мы бы съели эту Европу вместе с грядками, и они бы даже не поняли, куда всё делось.

Меня остановило ровно одно.

Женщина, которая варила мне чай в съёмной двушке на Профсоюзной и понятия не имела, кто я такой.

Быстро, однако, старики примерили костюмы капиталистов. Или это в них всегда сидело — то самое стратегическое мышление, вбитое ещё в семидесятых, просто раньше оно работало на страну, а теперь заработало на себя?

Но был во всей этой истории вопрос, который меня по-настоящему грыз.

Почему со мной никто не поговорил?

Я думал об этом всю дорогу до дома. И, если честно, ответ мне не нравился.

Потому что они говорили. Оба. Просто не со мной, а обо мне.

И причин у них было три.

Первая — привычка.

Оба всю жизнь прослужили в системе, где решение готовят наверху, а исполнителю доводят готовое. Это въелось так глубоко, что они даже не считали это чем-то дурным. Согласовали между собой, обеспечили условия, а потом ставят человека в известность. Так работали тридцать лет, так же работали и сейчас.

Вторая — то, что они искренне считали себя правыми.

С их точки зрения, они делали мне подарок. Не свадьбу навязывали, нет. Они убирали единственное препятствие, из-за которого я, по их мнению, зарывал в землю собственный талант. Пётр Васильевич наверняка так себе это и объяснял: мальчишка тормозит, боится размаха, а мы ему поможем и сами всё устроим. Как отец, который выбирает сыну