Кисельные берега - Василий Анатольевич Криптонов

— Он называет меня животным, — сказала Акопова на случай, если мы не расслышали.

— Не тебя, любимая, а всех людей.

— Разве я не должна быть для тебя исключительной?

— Ты — исключительное животное, грациозное, как лань, волшебное, как единорог, и величественное, как орёл, парящий в бескрайнем небе.

— Ну… куда ни шло.

— Идёмте, — сказал я. — Проведём внаглую, вне очереди.

— Вы уверены? — заволновалась Акопова.

— Ясное дело. Это всё-таки наш дом, имеем мы тут какие-то права, или нет?

Если послушать ропот толпы, то можно было сделать вывод, что никаких прав мы не имеем, ну или, по крайней мере, иметь не должны. Это ж если каждый будет беспрепятственно проходить к себе домой и как только захочется приводить гостей, то что за ужасный и несправедливый мир нас всех ждёт!

Натали обнаружилась в саду. Она сидела за уличным столом с двумя фонарями и подписывала книжки. Лицо её светилось таким счастьем, что прерывать идиллию не хотелось. Для каждого благодарного читателя у неё находилось доброе слово.

Акакий покачивался в гамаке неподалёку. Мы с Танькой и Леонидом подошли к нему, втюхав Натали по блату госпожу Акопову.

— Доброго вечера, господа, — поприветствовал нас Прощелыгин фирменным холодным тоном.

— Ну, такой, — осторожно согласился я. — Злым не назовёшь. Акакий, что здесь происходит?

— Здесь происходит, Александр Николаевич, возвращение на круги своя, если можно так выразиться. Вы, боюсь, не представляете, какую сильную и искусную волшебницу взяли в жёны.

— Я? — удивилась Танька. — Что я сделала?

— Полагаю, в нежном возрасте вы чрезмерно дорожили единственной подругой. Чувство было до такой степени сильным, что спящий дар отозвался, и ваш подарок госпоже Штерн превратился в амулет. Амулет сей делал её малозаметной тенью для всех, кроме вас, чем и обеспечивал вашу практически неизбежную дружбу. Этот амулет я уничтожил, и теперь госпожа Наталия Штерн пожинает заслуженные плоды своего труда. — Акакий вытащил из-под затылка книгу и взмахнул ею. — Презренное чтиво, к слову сказать. Банальное линейное развитие сюжета, весьма плоские персонажи и жалкие попытки произвести впечатление интеллектуальности за счёт неуместного цитирования образцов мировой классической литературы. Впрочем, что-то иное вряд ли могло претендовать на столь выдающуюся популярность у плебеев.

Танька села там, где стояла. То есть, на землю, покрытую травой.

— Я сломала Натали жизнь? — пролепетала она. — Это я была виновата⁈

— Вашей сознательной вины в том, полагаю, не было. — Акакий намеренно обронил книгу и сложил руки на животе, уставив взгляд в звёздное небо над нами. — И я бы предпочёл, чтобы вы сосредоточились не на самобичевании, а на восхищении моей догадливостью. Боготворите меня, воздавайте мне почести, чтобы я мог с презрением от них отвернуться.

— Великое дело вы сделали, господин Прощелыгин, — сказал я, поднимая Таньку. — Без дураков — почёт и уважение!

— Я презираю почёт и уважение.

— За это мы вас и любим.

— Я также презираю любовь!

— Александр Николаевич, Татьяна Фёдоровна, вы, наконец, приехали? — крикнула, выйдя на крыльцо, Настя. — А я поужинать приготовила! Наталия Викторовна, вы не устали?

— Нет! — крикнула Натали. — Я не устану никогда!

И всю ночь, до рассвета, она подписывала книжки в нашем саду. Ужинала без отрыва от производства. Утром же, проводив последнего страждущего, она тихонько прикрыла за ним калитку, вошла в дом, обняла Таньку, которая от треволнений тоже почти не спала, и сказала:

— Ах, Таня, я так счастлива! — после чего немедленно уснула, где стояла. Впрочем, скорее это было потерей сознания.

Но это произошло лишь утром. А ночью мы все собрались в кухне за поздним ужином. Все, кроме засевшей в саду Натали, конечно. Акакий, Настя, Дарина, Леонид с Акоповой, оставшиеся ночевать, доктор Снуль, вновь постаревший и… оснулившийся, ну и мы с Татьяной.

— Не понимаю, как я здесь оказался, — бормотал доктор, дрожащей рукой пытаясь наколоть на вилку кусочек мяса. — Вообще ничего не помню…

— К нам среди ночи Верка прибежала, — сообщила Настя, посчитав, что прозвучал вопрос, требующий к тому же ответа. — Верка — знакомая, ну… Ну, по прошлой жизни. — Мы догадались, что проститутка. — Говорит, привела к себе клиента, немного перебравшего мужчину. А тот потом достал припрятанную бутылку и давай накачиваться. В комнате дебош устроил, и вышибале говорил, что у Соровского работает. Ну, его на улицу выкинули в канаву, где он и захрапел, а Верке жалко стало. Она вспомнила, что я тоже у Соровских работаю, вот и прибежала спросить, не наш ли… Мы приехали, смотрим — наш… Вот и привезли.

— Какой ужас, доктор! — покачала головой Танька. — Зачем вы так с собой?

— Не хотел… не хотел пить, Татьяна Фёдоровна. А всё ж таки бес попутал. Молодая горячая кровь ударила в голову. Никогда больше не буду молодым. Не хочу.

— Все так с похмелья говорят, — глубокомысленно заметил я. — Но, впрочем, вы правы, доктор. Есть определённое удовольствие в том, чтобы быть старым и мудрым.

Отчётливо фыркнул Прощелыгин, видимо, имея что-то едкое сказать насчёт мудрости, но опытная Настя успокоила его, пнув под столом.

Даринка вела себя странно. Молчала и косилась на меня, ела плохо. Я, уже не ждущий от судьбы ничего хорошего, подумал о самом плохом: влюблённость. Тринадцать лет подростку, тут уже всего, чего угодно можно ожидать. И, к ужасу своему, я оказался полностью прав.

Когда все (кроме Натали) разошлись по комнатам, так или иначе приспособленным для ночёвки, я в нашей спальне оказался один — Танька пошла на улицу проведать перед сном подругу. Когда за спиной скрипнула дверь, я подумал, что это она вернулась. Оглянулся без всякой задней мысли и вздрогнул, увидев бледную Дарину, которая, судя по лицу, отчаянно на что-то решалась.

— Дариночка, можно было бы и постучать, знаешь. Это спальня всё-таки, мало ли, в каком я виде.

Я был ещё в одетом и благопристойном виде, слава Богу.

— Дядя Саша, мне нужна твоя помощь. Это очень важно, и никто, кроме тебя, не сумеет мне помочь. Никто!

— А если по делу?

— Я не могу перейти к делу, пока ты не проникнешься всей его серьёзностью!

— Я не могу проникнуться