Правнук Петра - Алексей Лапышев

всех. Чтобы ни один дворянин не мог безнаказанно отмахнуться от собственного ребёнка. Пусть не думают, что государство лезет в их дом. Государство просто напоминает: дом начинается с ответственности.

Орлов кивнул.

— Понял, государь.

— Вот и хорошо.

Когда он вышел, Анна, до того сидевшая у окна и молчавшая, сказала:

— Ты был очень строгим.

— Надо было.

— Надо. Но всё равно строгим.

Я вздохнул.

— Ань, дети не должны платить за взрослую трусость.

Она подошла, положила руки мне на плечи.

— Поэтому я тебя и люблю.

— Только поэтому?

— Нет. Ещё потому, что ты иногда умеешь молчать.

— Это редкое качество.

— Да. Береги его. Оно тебе почти не свойственно.

______________________________________________________________________________________________

16 июня 1762 года

Киевская площадь была полна с самого утра.

Люди стояли на мостовых, на ступенях домов, у лавок, на крышах низких построек. Кто-то пришёл в праздничной одежде. Кто-то — прямо с работы, в пыльной рубахе. Купцы, ремесленники, священники, казаки, мещане, солдаты, старики, женщины с детьми на руках.

Гвардия выстроилась за нами ровными рядами. Рядом — моя ближняя команда, молодые дома. Волки и волчицы, как их уже начали называть вполголоса.

И я видел, как смотрит Киев.

Не на мундиры.

На них.

На молодых.

На рыжего Бориса Шереметева, который пытался стоять неподвижно и явно страдал. На спокойного Михаила Долгорукова. На гордого Георгия Багратиони. На Николая Черкасского с его хищным внимательным взглядом. На девушек рядом с Анной — разных, красивых, собранных, не похожих друг на друга.

Люди чувствовали символы лучше любых политиков.

Они увидели не просто двор.

Они увидели дружину.

И древняя память Киева шевельнулась.

Я вышел вперёд.

Шум постепенно стих.

— Люди Киева! Люди Руси!

Голос пошёл над площадью, отразился от стен, смешался с дальним звоном колоколов.

— Много веков назад отсюда начиналась земля, которую наши предки называли Русью. Здесь князья собирали дружины. Здесь крестили народ. Здесь строили храмы, торговали, спорили, любили, воевали, растили детей и хоронили стариков. Здесь не было лёгкой жизни. Но была жизнь большая.

Толпа слушала.

— Потом пришли времена тяжёлые. Русь разорвали междоусобицы. Ослабили жадность и гордыня. Пришли чужие силы. И великий город оказался оторван от тех земель, с которыми был связан кровью, языком, верой и памятью.

Я сделал паузу.

— Россия вернула Киев не для того, чтобы сделать его далёкой окраиной. И не для того, чтобы забыть его историю. Киев не окраина.

По площади прошёл гул.

— Киев — столица Руси. Одна из трёх столиц нашей Империи. Петербург — окно в северные моря и Европу. Москва — сердце старой России. Киев — древняя колыбель Руси, её южная сила, её память и её путь на запад.

Кто-то первым крикнул:

— Слава!

Потом подхватили другие.

Я поднял руку.

— И потому объявляю: отныне учреждается Великое Киевское княжество. Не как частное владение. Не как подарок фамилии. А как коронная земля особой чести и особой ответственности.

Люди замерли.

— Его правителем до особого решения буду я сам. Император Российской империи и Великий князь Киевский.

На этот раз площадь взорвалась.

Крики, шапки в воздухе, звон колоколов. Кто-то плакал. Кто-то крестился. Казаки гремели саблями о сапоги. Старый священник у края площади опустился на колени, и за ним начали опускаться другие.

Я смотрел на это и чувствовал странное.

Не радость победителя.

Страх.

Потому что теперь я не мог ошибиться просто как молодой человек. Ошибка императора — это не неловкость. Это чьи-то разрушенные дома, пустые поля, вдовы, сироты и могилы.

Анна стояла рядом.

Её пальцы нашли мою руку.

И я выпрямился.

Глава 19. Мы выступаем

17 июня 1762 года

Совещание с местной знатью проходило в большом зале, где пахло воском, старым деревом и дорогими тканями. Тут были малороссийские старшины, русские дворяне, представители городов, духовенство, купцы, люди, которые привыкли считать себя хозяевами местной жизни.

Они были вежливы.

Очень вежливы.

А это всегда значит: приготовься, Дан. Сейчас начнутся сложные слова, за которыми прячутся простые желания — сохранить деньги, землю, власть и возможность ничего не менять.

Я встал.

— Господа. Прежде чем говорить о титулатуре, управлении и доходах, я скажу о более простом деле. О детях.

По залу прошёл едва заметный шорох.

Попал.

— Любой род начинается не с герба. Не с земельной грамоты. Не с золотой цепи на портрете предка. Род начинается с того, что взрослый человек отвечает за тех, кого привёл в этот мир.

Я видел лица.

Кто-то смотрел в стол. Кто-то хмурился. Кто-то стал вдруг очень внимательно разглядывать узор на собственном рукаве.

— У нас любят вспоминать древних князей, когда речь идёт о правах. Но почему-то редко вспоминают, что Святослав, великий князь, признал сына Владимира. А Владимир затем крестил Русь и изменил её судьбу.

Митрополит Киевский поднялся.

Старый, седой, с ясными тяжёлыми глазами.

— Государь говорит сурово, но праведно, — произнёс он. — Грех есть грех. И дети вне брака — грех родителей. Но бросить ребёнка, оставить его без имени, без защиты, без хлеба и воспитания — грех ещё больший. Господь не велел человеку отворачиваться от собственной крови.

В зале стало тихо.

— Исправлять грех надлежит делом, — продолжил митрополит. — Милостью. Заботой. Ответственностью.

Я кивнул ему.

— Именно так. В Империи будет новый порядок. Не только наказание за вину, но обязанность исправлять её. Родившийся ребёнок не должен быть виноват в том, что взрослые оказались слабее собственных обещаний.

Потом я перешёл к главному.

— В стране создаётся новая система управления. Княжества,