Правнук Петра - Алексей Лапышев

Батор рухнул тяжело, но мгновенно перекатился и снова вскочил.

Второй раз он был осторожнее.

Третий — злее.

Он всё-таки поймал меня. Земля ударила в спину, из груди вышибло воздух.

— Дан! — услышал я голос Анны.

Нормальный, человеческий страх.

На секунду.

Потом Батор навалился сверху, пытаясь зажать руки.

— Не геройствовать, — подумал я. — Поздно, конечно. Но всё равно не геройствовать.

Колено. Поворот. Локоть под его руку. Захват.

Батор дёрнулся.

Я перевёл вес, вывернулся, оказался сбоку и зафиксировал его.

Он бил ладонью по земле.

Я отпустил сразу.

Мы оба тяжело дышали.

Потом он поднялся, посмотрел на меня и неожиданно широко улыбнулся.

— Хорошо.

— Ты чуть меня не сломал.

— Значит, не сломал.

— Логично. Очень утешительно.

Он хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял.

Анна подбежала первой.

— Ты в порядке?

— Конечно.

— Дан.

— Спина болит.

— Вот. Уже лучше.

— Почему?

— Потому что ты хотя бы иногда говоришь правду.

К вечеру счёт оказался почти равным.

Где-то побеждали мои. Где-то казаки. Где-то горцы. Где-то татары и калмыки. Борис проиграл джигитовку, но так красиво упал с лошади и так быстро вернулся в седло, что зрители всё равно ревели от восторга. Николай Черкасский выиграл короткий конный бой у запорожца, но потом честно признал, что второй раз может и не повезти. Лев Демидов в борьбе уступил Мирону — и был этим почти доволен, потому что Мирон оказался «очень правильно сложен».

А потом наступил вечер.

Костры горели вдоль Днепра. Люди ели, спорили, смеялись. Казаки уже обменивались с нашими гвардейцами историями, в которых каждый лично победил не меньше полусотни врагов и одну особенно злую лошадь.

И это было важнее всех речей.

Они перестали быть чужими.

Пока — на один вечер.

Но иногда государство начинается именно так: с честного боя, общего хлеба и понимания, что напротив тебя не диковинка, не враг и не подданный второго сорта, а человек, который так же умеет смеяться, злиться, защищать своих и держать слово.

__________________________________________________________________________________________________

19 июня 1762 года

Последнее большое совещание собралось в зале киевского дома рано утром.

Знать. Казаки. Представители татар, башкир, калмыков, ногайцев. Горцы. Военные. Люди разных вер, языков, привычек и одежд.

Я смотрел на них и думал, что вот она — будущая Империя.

Не ровная. Не тихая. Не удобная.

Зато живая.

Секретарь уже собирался открыть заседание, когда дверь распахнулась.

Вошёл курьер.

Грязный с дороги, с побелевшими губами, в запылённом мундире. Он едва держался на ногах.

Суворов поднялся первым.

— Доклад.

Курьер передал пакет.

Я вскрыл его.

Прочитал один раз.

Потом второй.

Луцк.

Волнения. Вооружённые люди. Агитаторы. Польские шляхтичи поднимают местные отряды. Есть нападения на коронных чиновников, перекрыты дороги, ходят слухи о помощи извне. Пока не восстание в полном смысле. Но ещё день-два — и станет им.

— Ну конечно, — тихо сказал я. — А я уже начал думать, что всё слишком спокойно.

Анна посмотрела на меня.

— Плохо?

— Луцк.

В зале пошёл шум.

Я поднял руку.

Тишина вернулась не сразу.

— Господа. Нам предлагают проверить, чего стоят наши договоры. Не на бумаге. Не за столом. В пути.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— В Луцке волнения. Мы выступаем.

Кто-то из знати побледнел. Кто-то напрягся. Казаки задвигались, словно уже слышали походный сигнал.

— Вопрос простой, — сказал я. — Вы с нами?

Первым поднялся Степан Ефремов.

— Дон с тобой, государь.

За ним встал запорожец, тот самый седой, что спорил со мной о вольности.

— Если зовёшь честно — пойдём честно.

Татарский старшина наклонил голову.

— Мы пришли на состязание. Но раз дорога зовёт дальше — поедем.

Аслан-черкес положил ладонь на сердце.

— Слово дано.

Я посмотрел на представителей знати.

— А вы?

Кирилл Разумовский медленно поднялся.

— Полтава не останется в стороне.

Репнин коротко сказал:

— Белгород даст людей.

Панин кивнул:

— Саратовский дом примет службу.

Григорий Орлов встал последним.

— Самара ещё не построена, государь. Но Орловы уже идут.

И я почувствовал, как что-то сдвинулось.

Не в зале.

В истории.

__________________________________________________________________________________________________

20 июня 1762 года

Суворов, Юсупов и я стояли над картой.

Карта была большая, тяжёлая, вся в отметках, дорогах, реках, населённых пунктах и условных значках. На ней Луцк казался маленькой точкой.

На земле же эта точка означала людей, оружие, обозы, леса, грязь, слухи и неизвестность.

— Двадцать тысяч, — сказал Суворов. — Для быстрого удара достаточно. Для долгого стояния — уже думать надо.

— Состав? — спросил я.

Он отвечал чётко, без лишних слов.

— Дивизия: четыре конных полуполка, полуполк конной гвардии, ваша бригада, артиллерия — тридцать два орудия. Всего около восьми тысяч.

— Пехота?

— Два полка. Четыре тысячи.

— Драгуны, гусары?

— Ещё две тысячи.

Юсупов добавил:

— Казаки — три тысячи. Татары — две. Калмыков, ногайцев, башкир — примерно девятьсот. Всего нерегулярной конницы почти шесть тысяч.

— Итого около двадцати, — сказал я.

— Да, государь.

Я наклонился над картой.

— Тремя группами. Два эшелона.

Суворов посмотрел на меня внимательно.

— Говорите.

— Первый эшелон — гвардия, конница, ваша лёгкая пехота, моя бригада, часть артиллерии. Быстро идём вперёд, берём дороги, переправы, не даём мятежникам собраться.