Двуглавый. Книга 3 - Михаил Иванович Казьмин

— А подтяжки? — с недоумением спросил дворянин Елисеев. [1]

— А зачем? — поинтересовался я. — Пользуйся плодами прогресса, дарю.

Шкаф закрыть я ещё не успел, как до меня, наконец, дошло, что именно в квартире не так. Вот не складывалось, никак не складывалось впечатление, что это квартира мёртвого уже больше года человека. Вещи мои всё так же были разложены и развешаны в шкафу, книги на полках, ноутбук и принтер на столе, всё было так же, как и при мне. А нет, не всё и не так же. Ладно, нигде не отсвечивали мобильник и зарядка к нему, так они в тот день при мне и были, имелись отличия и более существенные. Внимательно осмотрев уже всю квартиру, благо, не так оно было и сложно, я мысленно свёл их в более-менее полный список. Огласить? Да пожалуйста! Итак:

Одну полку, один выдвижной ящик и несколько мест на вешалке в одёжном шкафу занимали женские вещи. Копаться в лифчиках-трусиках-колготках я, несмотря на горящие глазки Эммы, не стал, а вот часть предметов верхней одежды опознал как принадлежащие моей дочери.

Вешалка и обувница в прихожей тоже радовали глаз предметами женской одежды и обуви, из того, что многие тоже были опознаны как дочкины, напрашивался вывод, что и остальные носит она же.

В совмещённом санузле бросалось в глаза обилие женской косметики. При этом мои бритвенные принадлежности тоже нашлись, но лежали не на виду, как оно было при мне, а оказались убранными на верхнюю полку в настенном шкафчике.

На книжных полках обнаружились институтские учебники дочери и DVD-диски с её любимыми фильмами.

Содержимое холодильника прямо на дочку не указывало, но явно выдавало гастрономические предпочтения, характерные для молодых девушек.

Все эти розыскные мероприятия я проводил при самом живом интересе дворянина Елисеева и Эммы. Меня засыпали вопросами, и отвечая на них, я вдруг с удивлением понял, что теперь это не вызывает у меня такой тоски, как ещё вчера. Правду, похоже, говорят, что дома и стены помогают…

С Эммой, кстати, мы общались голосом, держаться за руки при пусть и предельно аккуратном, но всё же обыске было бы до крайности неудобно. Уж не знаю, как это воспринимал тёзка, потом с ним поговорим, а я просто наслаждался возможностью слушать её голос в нашей беседе, а не на институтском совещании.

…Тем временем с обыском я закончил, и чего ещё надо, чтобы заключить, что в квартире живёт Алина Викторовна Зимина (бывшая жена заставила-таки дочку сохранить, по крайней мере до будущего замужества, свою фамилию), уже и не знал. Документы? Надо полагать, их дочка держала в запертом ящике стола, ключ я не нашёл, похоже, Алинка носила его с собой. Ну и не надо, и без того всё понятно.

Нет, не всё. Алинка у меня девочка практичная и излишней сентиментальностью не страдает, а среди моей одежды и обуви, так заботливо ею сохраняемых, немало вещей, прямо скажем, недешёвых, и будь они её наследством, дочка почти наверняка продала бы их на Авито, а всякие майки, трусы и носки снесла бы на помойку. Но нет, лежали на своих местах, пусть и малость потеснённые.

Увы и ах, ничего, что прояснило бы это непонятное положение, так и не обнаружилось, поэтому я взялся за прояснение другого вопроса. Включив ноутбук, увидел, что моя учётная запись никуда не делась, как и дочкина, то есть на ноуте по-прежнему числились оба пользователя, те же самые, что перед отбытием в ту злополучную командировку, но интересовало меня сейчас другое. Войдя по накрепко сидящему в моей памяти паролю, дождался полной загрузки, налюбовавшись изумлением тёзки в нашей общей голове и Эммы у неё на лице, и щёлкнул по плашке с датой и временем, чтобы им стало виднее. Уж не знаю, что и как подумала Эмма, я даже тёзкину реакцию толком не отследил, потому что сам, говоря по-простому, охренел — электронная начинка ноутбука утверждала, что сегодня двадцать восьмое июня две тысячи двадцать шестого года. То есть за те тринадцать месяцев, что прошли после подселения моего разума в тело дворянина Елисеева в мире того самого дворянина, здесь прошло два года с маленьким, почти несущественным хвостиком. И Алинка всё ещё хранит мои вещи…

— Ладно, — изрёк я тоном, не предусматривающим возражений, — ничего больше сейчас мы не узнаем. Пора возвращаться.

Нет, я понимал, что незамедлительно последуют возражения, просьбы побыть тут ещё немного и всё такое прочее, но настоящего бунта на корабле не ожидал…

[1] До появления эластичных носков мужчины пользовались специальными подтяжками, не дававшими носкам сползать (см. вкладку «Доп.материалы»)

Глава 31

Вернулись

Нет, на настоящий бунт, что на корабле, что ещё в каком месте, это не особо и походило. Кто бы увидел нас сейчас, скорее всего покрутил бы пальцем у виска — стоят двое, держатся за руки и отчаянно корчат друг другу рожи, причём мимика молодого кавалера выглядит куда более дикой и безумной, чем его взрослой дамы. А что вы хотите? На лице Эммы отражались только её и ничьи больше эмоции, а вот морде лица дворянина Елисеева приходилось гримасничать за двоих — за самого дворянина и за меня, а что мысли и чувства у нас с тёзкой сейчас сильно друг от друга отличались, думаю, понятно. И да, переругиваться втроём голосом было бы для нас затруднительно, вот и вернулись к старому доброму ментальному общению.

Великий Пушкин, помнится, метко охарактеризовал русский бунт как бессмысленный и беспощадный. С бессмысленностью у нас всё было в порядке — тёзка и Эмма возжелали не столько прояснения оставшихся у меня вопросов, сколько более развёрнутого знакомства с моим миром, на голубом глазу заверяя меня, что ради этого готовы остаться тут хоть на несколько суток. Я, понятное дело, всячески им возражал — напоминал, что рано или поздно вернётся моя дочь, что содержимого холодильника на несколько суток не хватит, и что даже этих нескольких суток будет мало для того самого полноценного знакомства с новым для них миром. Толку — ноль, умерять свои хотелки и Эмма, и дворянин Елисеев категорически отказывались. Пришлось мне тогда прибегнуть к беспощадности — я с деланной вежливостью поинтересовался, какими словами и с какими лицами будут они объяснять своё длительное отсутствие Денневитцу, Воронкову, Кривулину и Чадскому, и как быстро потом