Двуглавый. Книга 3 - Михаил Иванович Казьмин

Пришлось, сами понимаете, объяснять. Думаете, объяснил и всё? Ага, как же! Эмма немедленно захотела узнать, что и откуда ещё привозят морем в Россию, что и куда по морям отправляет сама Россия, а там пошли вопросы о морском пассажирском сообщении, потом о пассажирских авиаперевозках, как-то само собой её интерес переместился на особенности продажи билетов на транспорт…

Мне, как я уже говорил, воспоминания о потерянном своём мире радости не добавляют, но Эмма, сама того, надо думать, не желая, задела тут моё самое больное место. Всё-таки, живя в теле человека, привычного к местным бытовым условиям, я совершенно не переживал по поводу потребительских свойств здешней туалетной бумаги или отсутствия кондиционеров. А вот когда начались расспросы про искусство, мне стало просто не по себе. Нет, мысли о том, что я теперь буду жить без возможности читать, смотреть и слушать что хочу и когда хочу, терзали меня и раньше, но теперь к ним добавилась ещё одна неприятность. Если ту же музыку тёзке я мог мысленно прокрутить, то передать её Эмме уже не получалось, даже не знаю, по какой причине. А рассказывать о музыке собеседнику, который её никогда не слышал и услышать не может… Ну, знаете, наверняка есть и более бесполезные занятия, но их ещё надо поискать, хорошо так поискать, долго, старательно и скорее всего безуспешно.

В общем, единственным средством прекращать такие сеансы вопросов и ответов для меня оставались решительные и внешне неспровоцированные приступы к телу подруги, а это постепенно стало напрягать Эмму. И к чему такое могло привести, я не хотел и думать…

Глава 30

Далеко, но не надолго

В общем, подумал я, подумал, да и не стал говорить Эмме, что эти её расспросы о моём мире мне не особо приятны, и потому неплохо бы их если не вообще отменить, то хотя бы существенно ограничить. Почему не стал? Ну как, во-первых, потому что как-то не очень это прилично для мужчины — перекладывать решение своих эмоциональных проблем на женщину. Нет, я понимаю — что между двоими происходит, то двое и должны решать, взаимность прежде всего и так далее с тому подобным, и вообще нечего устаревшим гендерным стереотипам делать в современной жизни, но такой подход и в моей-то России так полностью и не прижился, а в России здешней его не то что не поймут, а просто понимать откажутся. Во-вторых, никакой возможности провести подобный разговор не в присутствии тёзки я не видел, а грузить своими сложностями вдобавок и дворянина Елисеева тоже совсем не хотелось — нам с ним ещё симбиозничать, желательно бы, кстати, как можно дольше, а потому иметь психоэмоциональные проблемы между нами просто недопустимо. Оставалось как-то справляться с ними самому, чем я по мере возможностей и занимался.

Сказать, что у меня очень уж хорошо получалось, конечно, было бы можно, но… Но получалось оно уже потом, когда первые приступы безнадёжной тоски по утраченному уже проходили, и устранять их последствия становилось легче и проще уже в силу их угасания за то или иное время. А вот когда Эмма в очередной раз спрашивала о чём-то, что в той жизни было для меня приятным или важным, прищемляло сильно.

Тоже вот интересно — начались эти приступы не особо давно, первое-то время эта самая тоска вообще никак не проявлялась. И почему, спрашивается? Неужели кто-то, не будем показывать пальцем, такой тугодум, до которого только-только дошло, что обратной дороги нет? Или за год просто приелся другой мир, и интерес к нему теперь не перевешивает сожаления об утерянном? Обдумать это, конечно же, стоило, но потом, сейчас на первом месте само наше с дворянином Елисеевым выживание. Вот изловим Яковлева, тогда и займусь самокопанием с психологической самопомощью вместе. Глядишь, чего и получится…

Впрочем, говоря про выживание, я обозначил некую общую стратегическую цель, если же говорить о главных на сегодня наших с тёзкой текущих задачах, то их мы выполняли в Михайловском институте. Ну не прямо сейчас, а вообще. Прямо сейчас тело дворянина Елисеева удобно устроилось на диване в комнате отдыха Эммы, сам поименованный дворянин просматривал не знаю даже какой по счёту сон, на его плече устроила головушку мирно и сладко посапывающая во сне Эмма, а я гонял по закоулкам своего сознания не самые весёлые мысли. Тёзкин шеф снова вывалил на коллежского регистратора Елисеева изрядную порцию начальственной милости и дозволил ему заночевать в институте. Третий, замечу, раз за неделю с небольшим. Может, я просто параноик, но в свете недавних моих размышлений о сути хитрого плана Денневитца смотрелось такое потворство нашим сексуальным инстинктам как-то слегка угрожающе. Ещё во второй раз я поделился своими опасениями с тёзкой, но он, нехороший человек, согласился со мной лишь частично — в той части, где я предположил, что у меня паранойя. Я, понятно, малость обиделся, но чёрт его знает, может, тёзка и прав — сколько уже было таких ночёвок, но ни сам Яковлев, ни его наёмники до сих пор появиться так и не соизволили. Тьфу ты, опять эти местные обороты!.. Переключение на мысли о влиянии на меня здешних условий оказалось недолгим, и уже вскоре я вслед за тёзкой и Эммой отправился в сонное царство.

…Сколько времени было перед тем, как я заснул, не знаю, не обратил внимания. Зато когда снова проснулся, увидел, что часы на столике показывали четверть пятого — покрытые фосфорной краской стрелки и цифры исправно светились в темноте. Ну да, лето кончается, в это время ещё темно. Секунду спустя удалось разобраться и с причиной столь раннего пробуждения — Эмма проявляла деятельный интерес к некоей немаловажной, а в данном случае и вообще наиважнейшей части тела дворянина Елисеева. Вот же ненасытная! Каких-то пять часов назад только-только угомонились, и вот, пожалуйста, ей нужно ещё! Впрочем, если кто подумает, что мы с тёзкой как-то возражали, то напрасно. Товарищ передал мне управление телом, и я спросонья соображал, как именно будет сейчас лучше всего поддержать начинание нашей дамы.

До полного вовлечения в сладкую игру ещё не дошло, когда боковым зрением я заметил нечто, в картину происходящего не вписывающееся. Чуть правее светящихся пятнышек — цифр и стрелок настольных часов — как-то иначе светилось ещё одно. Ещё миг — и я сообразил, что светится замочная скважина двери, ведущей в кабинет. Чёрт, мы же не оставляли там свет!

Ещё миг — и я понял, что свет в