Чужая душа — товар штучный - Zutae

— Пошли, командир, — Варг, уже в человеческом облике, но с горящими жёлтыми глазами и шерстью, всё ещё топорщившейся на загривке, толкнул его плечом. Оборотень был весь в бинтах — левая рука на перевязи, на щеке заплата, — но держался бодро. Война его не сломала, только закалила. — Негоже нам, пятёрке Джавада, в стороне стоять. Начальство сказало: кто не успел — тот опоздал.

— Идём, — Али отлепился от седла.

Тело всё ещё ныло после той ночи, когда аура седьмого ранга расплющила его о землю, и девять центров, только-только восстановившиеся, пульсировали глухой, ноющей болью. Прана восстанавливалась медленно, но он чувствовал, как внутри разгорается знакомый огонь. Не жадность — инстинкт. Выживший в мясорубке имеет право на кусок. Амир учил его и этому: сила не терпит пустоты. Если ты не возьмёшь своё, возьмут другие, и ты останешься ни с чем.

Лагерь, который ещё вчера был средоточием силы, сейчас напоминал вспоротый муравейник. Шатры, сорванные с колышков, валялись на земле, смятые, будто гигантская рука прошлась по ним; костры, оставленные без присмотра, догорали, чадя жиром; в воздухе пахло гарью, конским потом и той особой, сладковатой вонью, которая остаётся после бегства, когда паника смешивается со страхом и смертью.

Отряд Али — Варг, Тарик, Хаким, Усама и он сам — углубился в ряды шатров, где, по слухам, стояли шаманы Кара-Буги. Джавад, раненый в последней схватке — стрела пробила его наплечник и застряла в плече, — остался в крепости, но передал через Тарика короткий, жёсткий приказ: «Забирайте всё, что найдёте. Доля командира — десятая часть. Али, как глава пятёрки, получает свою долю отдельно».

Первый же шатёр оказался жилищем младшего шамана. Внутри, поверх войлочных ковров, расшитых золотыми нитями, валялись бубны, расшитые позвонками, мешочки с травами, амулеты из волчьих клыков. Всё было брошено в панике — видно, хозяин бежал, даже не пытаясь собрать самое ценное. Хаким, присев на корточки, присвистнул:

— Серебряные пластины с рунами. Четыре штуки. Каждая стоит не меньше золотого. Шаманы Кара-Буги такими порчу отводили. В Сарандии за одну такой купец отдаст пять золотых, не торгуясь.

— Забирай, — кивнул Али. — Общее.

Варг тем временем уже выволакивал из-под груды тряпья железный сундук, обитый медными полосами. Сбил замок ударом когтистой ладони — внутри звонко брякнуло серебро. На дне, в специальных гнёздах, лежали кристаллы — тускло мерцающие даже в дневном свете.

— Десять малых накопителей, — сказал он, пересчитывая. — Полные. Хазары не успели их использовать. На такое даже в гильдии очередь.

— Пять нам, пять в общий котёл, — распорядился Али, чувствуя, как накопители у пояса начинают резонировать с добычей. Его собственный, опустевший после битвы, словно потянулся к ним, жадно впитывая близость силы.

Следующий шатёр был богаче. Внутри — шёлковые подушки, расшитые золотыми нитями, столик из резного дерева, на котором стояли золотые чаши, ещё полные кумыса. В углу, на низком ложе, заваленном мехами, сидела женщина.

Она прижалась спиной к стенке шатра и смотрела на вошедших горящими, ненавидящими глазами. Молодая — лет двадцать, не больше. Смуглая, с длинными чёрными волосами, которые рассыпались по обнажённым плечам. Одежда её была разодрана — видимо, при бегстве зацепилась за что-то, и теперь левая грудь, полная, с тёмным соском, виднелась в прорехе шёлковой рубахи. На бедре, там, где ткань разорвалась до самого паха, угадывалась гладкая кожа и тугая мышца. На шее — амулет из волчьего клыка, на запястьях — серебряные браслеты с рунами, на пальцах — кольца с бирюзой.

В руке она сжимала кинжал. Лезвие дрожало, но рука не опускалась.

— Шаманка, — тихо сказал Тарик, поднимая копьё. — Не подходи. Они проклятия мечут даже мёртвые. Я слышал, как в прошлую кампанию одна такая троих фейсалов сгубила — кровью из горла брызнула, и они замертво упали.

— Не мечет, — Али, усилил зрение. Аура женщины была тусклой, почти невидимой, сожжённой до последней нити. — Она пуста. Как выжатый лимон. Ритуалы выжгли её до дна. Она не сможет даже свечу зажечь, не то что проклятие наслать.

Девушка, поняв, что её видят насквозь, бросила кинжал. Лезвие глухо звякнуло о медную чашу, расплескав кумыс по ковру. Она заговорила — гортанно, быстро, и даже без переводчика было ясно: проклинает, молит, торгуется.

— Что говорит? — спросил Варг, оскалившись.

— Просит не убивать, — перевёл Хаким, знавший степное наречие. — Говорит, что она дочь старейшины Кара-Буги, что её выкупят. Что она полезна — лечит, заговаривает раны, знает травы. Что её отец даст за неё десять золотых, если мы напишем ему.

— Шаманка без магии — просто баба, — хмыкнул Усама, но в его глазах мелькнуло что-то, от чего Али напрягся.

Он посмотрел на женщину. В ней чувствовалась порода — тонкие черты лица, гордая посадка головы, даже сейчас, в грязи и лохмотьях. Такие не гнутся, их ломают. Но в её взгляде, помимо ненависти, была ещё и тоска — тоска по дому, по степи, по тому, что она потеряла навсегда. Али вспомнил, как сам сидел в клетке, глядя на чужую землю, и внутри шевельнулось что-то, похожее на понимание. Он подавил его. На войне жалость убивает. Он уже потерял Амира, который учил его этому.

— Варг, свяжи ей руки. Тарик, забери амулеты и кольца. Она пойдёт в общую добычу.

— В общую? — переспросил Варг, но вязать начал, ловко накидывая кожаный ремень на запястья женщины. Та не сопротивлялась — только смотрела на Али, и в её взгляде была ненависть, смешанная с чем-то ещё, что он не хотел разгадывать. Может быть, надеждой.

— Пленница — тоже товар, — сказал Али, хотя внутри всё ещё билась та, другая мысль, которую он загнал глубоко. «Я был на её месте».

К концу дня отряд насобирал добра на десяток золотых: серебряные руны, магические кристаллы, три сундучка с монетами, десяток хороших клинков, артефактный лук, который забрал Усама, и четырёх пленниц. Две из них оказались воительницами — жилистые, с мозолистыми руками и жёсткими лицами, они не проронили ни слова, только смотрели в одну точку, привыкшие к тому, что жизнь — это боль. Третья была молоденькой, лет пятнадцати, с перепуганными глазами, — дочь какого-то сотника, которую отец не успел вывезти. Четвёртая — та самая шаманка, которую Али приказал взять живой.

Джавад,