Чужая душа — товар штучный - Zutae

и вылазки, и штурм, и бегство от архимагистра, когда аура седьмого ранга едва не раздавила их всех. Конь шёл ровно, его уши были насторожены, но он чувствовал, что опасность позади. В сумке за спиной посапывал Зарра, время от времени высовывая мордочку и чихая на дорожную пыль.

Лейла ехала рядом, на своей химеризированной кобыле, и её рука иногда касалась его руки — случайно или нарочно, он не разбирал. На ней была лёгкая кольчуга, поверх которой накинут дорожный плащ, и в утреннем свете её лицо казалось вырезанным из слоновой кости. Она улыбнулась, заметив его взгляд, и в улыбке этой было что-то новое, счастливое, несмотря на усталость.

— Ты думаешь о нём? — спросила она тихо, когда они отъехали от крепости на достаточное расстояние.

— О ком?

— Об Амире.

Али помолчал. Ветер нёс запах полыни и гари, смешиваясь с ароматом её духов — жасмином и мятой, которые он запомнил навсегда.

— Он учил меня — сказал он наконец. — Говорил, что сила — не в магии, а в воле. И что воин не тот, кто умеет убивать, а тот, кто знает, за что умирает. Я думал, это просто слова. А теперь… теперь я понимаю.

Лейла взяла его за руку, сжала пальцы.

— Он пал как герой. Ты расскажешь о нём его сыну. Он будет помнить.

— Я сделаю больше, — Али посмотрел на горизонт, где уже виднелись первые очертания гор. — Я сделаю так, чтобы его имя не забыли.

Караван был огромным — раненые, обозы с трофеями, пленные, маги, уставшие, но живые. Шаммас, чья сила ещё не восстановилась после схватки с Субудаем, не мог сжать пространство, так что путь предстоял долгий — три недели до Сарандии, если повезёт и не нападут разбойники. Впереди ехали фейсалы, растянувшись цепью, за ними — обоз с ранеными, охраняемый магами, и только потом — основная колонна с трофеями и пленными.

В первую же стоянку, когда караван разбил лагерь в низине у высохшего русла реки, Али разыскал среди обоза сына Амира.

Язид оказался парнем лет шестнадцати, смуглым, с живыми, цепкими глазами, унаследованными от отца. Он был одет в дорожный костюм фейсала-ученика — стёганый халат, кожаные штаны, сапоги с короткими голенищами. На поясе висела сабля, чуть великоватая для его роста. Он учился в гильдии, как и говорил отец, и пришёл с подкреплением, надеясь увидеть родителя. Вместо этого он получил известие о смерти.

Али нашёл его у костра, где Язид сидел один, уставившись в огонь. Рядом стояла остывшая пиала с чаем, которую он так и не притронулся.

— Можно? — спросил Али, присаживаясь на корточки напротив.

Язид поднял голову. В его глазах была пустота, которую Али слишком хорошо знал. Так смотрят люди, которые потеряли всё.

— Вы были с ним рядом? — спросил Язид, и голос его дрогнул. Он старался держаться прямо, но Али видел, как дрожат его пальцы, сжимающие край халата.

— Был. — Али протянул амулет — волчью кость, которую Амир отдал ему перед вылазкой. Кость была тёплой, гладкой, и в ней всё ещё чувствовалась слабая вибрация — прана, которую Амир вливал в неё годами. — Это он просил передать. Сказал, что любит тебя. Что ты должен жить так, чтобы ему не стыдно было смотреть с небес.

Язид взял амулет. Пальцы его дрожали, но он не плакал. Только сжимал кость так, что побелели костяшки. Глаза его покраснели, но слёзы он сдержал. Али знал эту борьбу. Он сам прошёл через неё, когда очнулся в теле раба.

— Он учил меня… — начал юноша и замолчал, сглотнув комок в горле.

— Он учил и меня, — сказал Али. — Он был воином. Настоящим. И он пал как воин. Не в спину, не от стрелы — лицом к лицу с архимагистром, прикрывая нас. Если бы не он, мы бы не вышли из той ловушки.

Он достал из-за пазухи сложенный лист — письмо, которое нашёл в вещах Амира. Написанное накануне штурма, оно было коротким, всего несколько строк, но в каждой чувствовалась рука человека, который знал, что не вернётся. Амир писал торопливо, чернила кое-где расплылись, но почерк был твёрдым.

«Сын, если ты читаешь это, значит, я не вернулся. Не плачь. Я там, где степь встречается с небом. Живи так, чтобы мне не стыдно было смотреть. Твой отец, Амир».

Язид прочёл, и на его глазах выступили слёзы. Он не стал их скрывать — слёзы текли по щекам, падая на бумагу, размывая чернила. Он плакал молча, только плечи вздрагивали, и амулет в его руке пульсировал слабым, ровным светом, словно отец всё ещё был рядом.

— Он говорил о вас, — выговорил наконец Язид, вытирая лицо рукавом. — Говорил, что вы — самый способный ученик, которого он видел. Что вы быстро учитесь. Что у вас большой потенциал. Он… он был рад, что успел научить вас тому, что знал.

Али почувствовал, как к горлу подступает комок. Он вспомнил, как Амир, уже раненый, бросился на архимагистра. Как его меч засветился золотым светом. Как он крикнул: «Уходи!». Всё это было так недавно, и так давно.

— Он говорил, что ты должен вернуть амулет, — сказал Али, когда смог говорить ровно. — И что ты — его лучшее наследие.

— Я… — Язид сжал амулет, прижал к груди. — Я не подведу. Клянусь.

Они стояли молча, глядя на степь, которая расстилалась перед ними, жёлтая, бескрайняя. Где-то далеко, на горизонте, ещё дымились костры — там, где вчера был лагерь хазар. Ветер нёс запах полыни и гари, и в этом запахе было что-то, напоминающее о том, что мир не вернулся в норму, а только затаил дыхание.

— Ты теперь командир отряда? — спросил Язид, пряча амулет за пазуху и бережно складывая письмо.

— Пятёрки. Временный.

— Отец говорил, что вы быстро растёте. Что вы станете великим магом, если выживете. — Язид помолчал, глядя на Али с новым выражением — не только благодарности, но и уважения. — Если тебе что-то нужно в Сарандии — обращайся. Дом отца теперь мой, и я буду рад видеть тебя. Мы… мы должны держаться вместе.

— Спасибо. Я приду. — Али положил руку на плечо юноши. — Ты не один, Язид. Помни это.

Он кивнул и отошёл. Лейла ждала его у костра, закутавшись в плащ, и он опустился