Министр товарища Сталина. Генеральный – перевоплощение - Ал Коруд

от последующего? При Сталине люди, стоявшие наверху, жгли свои жизни ради страны. Те, кто пришел после 26 июня 1953 года, жгли страну ради своих жизней. Те же слова, только расставлены в другом порядке, только и всего.

Глава 21

Замоскворечье. Сентябрь. Последние деньки

На днях должна была начаться учеба, потому Аркадий ловил последние теплые деньки и много гулял. Раздумывая с утра, то ли окунуться опять в хаотическую толчею Дубининского рынка с его вечными криками, руганью, пьяным хохотом и дикой пляской под лихую гармонь. С ухмыляющимися мордами спекулянтов, с развратно подведенными глазами дешевых проституток, покуривающих у стен пропахших мочой ларьков. Здесь ты можешь окунуться в картежный азарт, послушать старую шарманку, купить семечек и бездумно их сплевывать на грязный тротуар. Стараясь понять — и ради этого ты ползал на пузе под пулями? Мирная жизнь приложила его кувалдой не меньше, чем боевая. И он начал лучше понимать тех, кто не смирился. Желал большего и сейчас. Иначе зачем это все? Но природный оптимизм не давал ему свалиться в чуждую духом хандру.

Или просто шататься по Замоскворечью, по его переулкам и тупичкам, по Овчинниковской, Озерковской и Шлюзовой набережной, зайти мимоходом в кинотеатр на дневной сеанс наугад попавшегося фильма, «взятого в Берлине в качестве трофея», или дойти Серпуховскую площадь до Парка культуры, где веяло свежестью от прудов, сесть на скамью под огромными липами на берегу и здесь воды, думать о каком-то золотом и утраченном навсегда счастливом времени. О школьной стене, освещённой весенним солнцем, рядом с которой они сидят в полукруге перед футбольным мячом. Они — многие из тех, с кем он был в отношениях юности, верной, чистой, во всех смыслах товарищеской, ибо никто не прощал ни трусости, ни предательства «маменьких сынков», как называли их тогда в школе. Наверное, оттого, что отличались они, домашние мальчики, аккуратными костюмчиками, выглаженными курточками, чистыми ногтями; кроме того — завернутыми в бумагу бутербродами на завтрак и добросовестно выученными уроками.

Он рос в Замоскворечье, признавал неписаные нравы задних дворов и голубятен, и опрятная старательность, и даже тщательно причесанные волосы вызывали у Аркадия и его окружения неизбывное презрение. Его уличной свободе голубятника завидовали безмолвной завистью, а он снисходительно принимал подсказки по алгебре и геометрии, но всегда брал верх по географии и истории, самолюбиво отвергая и вместе уважая тех в классе, кто мог знать больше его.Сейчас у него от той жизни почти никого не осталось. За этот месяц Аркадий встретил лишь одну одноклассницу, и та уже была замужем за инженера.

По ее словам, одноклассниц разбросало по стране, а про мальчиков она ничего не слышала. По слухам, выжило еще двое, но никто их не видел. Печально это было слышать. Но пережить нахлынувшую боль-печаль помогали новые друзья-фронтовики и Алла. Девушка с золотыми локонами была из семьи врачей, и к тому же училась на медицинском. На самом деле у нее не было времени ни на что, и на той вечеринке она оказалась случайно. Все-таки четвертый курс, и приходилось подрабатывать. Хотя преподаватели относились к медицинским подработкам снисходительно.

«Практика — есть основа основ!» — пародировала девушка кого-то из профессоров.

Одна проблема — еще год и начнется распределение. А врачи, особенно редких специальностей, были остро нужны везде по стране.

— И ты поедешь? — спросил той ночью Аркадий. Они как-то подозрительно быстро оказались вдвоем. И очень близко. И без одежды. Добрый самаритянин интеллигентной наружности пожертвовал ключ от маленькой, но собственной квартиры на время его ночного дежурства. Голиков не был ханжой, за время войны и после он не чурался женского общества. До сих пор помнил ту девушку из угнанных, что попросила после освобождения побыть с ней наедине.

— Я хочу снова ощущать себя женщиной.

Так было жалко этих горемык. Мало того что на чужбине немецкие хозяева над ними издевались, так и после будут допросы следователей и плевки в спину от «честных» сограждан. Но больше всего молодого капитана научили искусству любви китайские Нюй-куй. «Девушки-куколки» с удовольствием принимали советские деньги, а они у холостого офицера водились. И никакие политруки не могли остановить молодых мужчин от подобной связи. Так что и Аллу он приятно удивил, оказавшись нежным и умелым мужчиной.

— В пределах Садового кольца, — усмехаясь, ответила Алла и, не стесняясь своей наготы, подошла к окну, где закурила, выпуская клубы дыма в форточку.

— Это как это?

— Отец уже договорился. Буду работать в ведомственной поликлинике. Гастроэнтерологи весьма востребованы в подобных местах. Понимаешь, начальство любит кушать всякую дрянь, и не воздержано в питии.

Сейчас она снова кого-то пародировала. Ее вздернутый смешной носик уходил еще выше, а сбоку не было видно второго, чуть косящего глаза. Но Аркадию было все равно, она ему нравилась разной. И тем более без одежды. Что тут же показало его естество.

— Проказник! Сразу видно, что у тебя давно не было женщин, — рассмеялась девушка и безо всякого перехода. — Ты верный?

Голиков не знал, что ответить. У него не было никакого жизненного опыта. Но он точно ценил мужскую дружбу и фронтовое товарищество.

— Наверное, да.

Алла прогнулась, показав сбоку свою стройную фигуру с дерзко вздернутым бюстом, и запустили руки в волосы.

— Все вы так говорите. А потом…

— У тебя был негативный опыт?

В одно мгновение девушка оказалась рядом. Ее зеленые глаза внимательно изучали мужчину.

— Больше так не говори. Пожалуйста. Это вы там — герои, или мертвые. А мы здесь жили и страдали. Любили и прощались с любимыми.

Его аж ожгло от горькой откровенности девушки. Ответить он не успел, губы залепили поцелуем.

Его размышления завершились сами собой, из двора вырулил Миша Косой. Был он нахохлен, чуб растрепан и выглядел каким-то растерянным.

— Как хорошо, что тебя встретил, Аркаша. А у нас, знаешь, беда. У Лба голубятню спалили. Сволочи!

Голиков помнил, что Кирилл упоминал про свое увлечение. Он и сам до войны в отрочестве отдал должное голубям. Так что в сути разбирался. В Москве, особенно послевоенной, это было не только увлечение, но и заработок.

— Охти! Кто?

Косой воровато оглянулся и сплюнул:

— Те, помнишь, у пивной бились.

— Та шпана?

Аркадий удивился. Не похожи те были на серьезных людей.

— Деловые за ними стоят. А мы наособицу, светим им фонарем в рожу, — у Голикова невольно сжались кулаки.