Леди Горничная - Илона Волынская

протолкнули начальство внутрь, как пробку сквозь бутылочное горлышко. После чего вся толпа металась по обеим камерам: пинали лихо звенящие бутылки, хватали храпящие и сонно плямкающие губами тела за плечи и трясли – меня тоже, и я тоже старательно плямкала, и обвисала мешком, поглядывая на перекошенную рожу Барраки сквозь полуприкрытые ресницы. Бессмысленная метушня закончилась ведрами воды, вылитыми сокамерникам на головы – я опять не поняла, кого осенила эта ценная идея, но брызги крови на полу и прутьях смыли быстро и окончательно. Сокамерники мои правда тоже зашевелились и теперь ворочались на полу, как перевернутые на спину жуки, бессвязно жалуясь на жестокое похмелье то ли друг другу, то ли Вселенной. Распахнувшуюся дверь приветствовали воплями:

– Пить! Воды! Не издевайся, начальник, напиться дай!

– Напились уже! – рявкнул появившийся на пороге Заремба. – Де Молино! На выход!

Я медленно поднялась со скамьи и направилась к дверям камеры:

– Прощайте дамы, господа, приятно было познакомиться!

– А чего прощайте-то сразу – увидимся еще! – с энтузиазмом прохрипела рыжая Амелька.

– Это вряд ли… – буркнул Заремба.

– Неужто сказнят? Вот так сразу? – с ужасом охнула Амелька.

– Голову отрубят! – зловещим шепотом выдала гадалка. – Мне это в видении было!

– А можно меня заместо нее? – сжимая виски обеими руками так, будто отпусти она – и голова распадется надвое, как разрезанная дыня, простонала бабища. – Согласная я, чем так мучиться.

Я мазнула по ней рассеянным взглядом: если б я не отбилась от вампира – казнили бы, Его Императорское Величество пьянства терпеть не может, и за убийство по пьяни у нас казнят безжалостно. И вышла из камеры – Заремба даже двери передо мной придержал, и одну, и вторую.

– Что, явился О’Тул?

Оборотень покосился на меня из-под кустистых бровей и наконец неохотно пробурчал:

– Сама увидишь.

И я увидела. Дверь в кабинет Барраки распахнулась, и я стремглав влетела внутрь от напутственного толчка в спину.

– Вот и она, извольте видеть! – разглядывая меня с омерзением, как барышня извивающуюся мокрицу в собственной ванной, процедил Баррака. И патетически взвыл, обращаясь к сидящему по другую сторону стола господину. – Скажите мне, сударь, как такое может быть?

А господин был вовсе и не О’Тул! Хотя если бы не рост, их вполне можно было и перепутать: такая же богатая одежда, и морщинистая физиономия вредно-полезного старикана – вредного по характеру, но весьма полезного при правильном использовании. Но в отличии от низкорослого лепрекона, этот старый господин не торчал над столом Барраки одной лишь макушкой, а расположился вполне вольготно и удобно. Даже бумаги на своей стороне стола разложил, и продолжал писать, не забывая согласно кивать на гневные выкрики полицейского инспектора.

– Разве возможно, чтоб настоящая леди сбежала из дома? От любящей семьи?

– Никак невозможно, – бросив на меня взгляд мельком, господин неодобрительно покачал головой.

– Жила одна, без присмотра дамы старшего возраста… На войну отправилась! – тоном государственного обвинителя на процессе года выпалил Баррака.

– Отвратительно! – старичок и впрямь окинул меня исполненным отвращения взглядом поверх сдвинутых на нос очков.

И чего взъелись? На войну мы целой армией ходили – там я точно была не одна. Там даже дамы старшего возраста имелись.

– А потом не нашла ничего лучшего, как опозорить кровь и фамилию, став горничной! Леди-горничная! – продолжал разоряться Баррака.

– Бедный лорд Тристан! Как только его сердце не разорвалось! – подхватил старикан, одну руку прижимая к собственному сердцу, а второй не прекращая писать.

– Ему разбили голову, – напомнил Баррака. – Когда благородный лорд изъявил желание простить блудную сестру, она внесла в его честный дом разброд, поношение, пренебрежение… и наконец, убийство! – и он указал на меня патетическим жестом члена Имперского Совета, проталкивающего закон о двойном налогообложении.

– Это все пагубное влияние последних имперских законов, – скрипучим голосом согласился дедуган. – Женщины перестают быть хранительницами домашнего очага, молодежь утрачивает почтительность… Здесь подпишите, пожалуйста…

– Как верно вы подметили, сударь! – Баррака просиял глазами и потянулся к перу. – Именно пагубное и именно влияние! Как можно отлично видеть на примере бывшей леди де Молино…

– Леди… – словно эхом отозвался старик.

– Да, ее… – он нацелился пером в графу подписи внизу документа. – Женщины не способны самостоятельно, без неусыпной опеки мужчин сохранять должные моральные принципы… Погодите… Это что такое? – он уже упер перо в бумагу и вдруг замер, скользя взглядом по строчкам. Торопливо перевернул документ, вчитался… и уставился на старикана с возмущением.

– Постановление об освобождении леди Летиции де Молино в связи с тем, что полицейский участок города Приморска в лице инспектора Барраки, не предъявил должных причин, поводов, а также улик, либо же доказательств, дающих основания для веского подозрения, и следовательно, содержания под стражей вышеупомянутой леди. Прошу также ознакомиться с жалобой на действия означенного участка в лице означенного инспектора, осуществившего задержание по устному подозрению, высказанному сторонним лицом, без проведения предварительных розыскных мероприятий и опросов свидетелей, каковые действия нанесли чрезвычайный ущерб чести и достоинству леди де Молино, а также как я могу видеть… – старикан остановился, окинул меня цепким взглядом из-под очков и поинтересовался: – Леди, ваше платье так и выглядело, когда вы попали в участок?

– Нет, – помотала головой я, – это в камере…

– А также физическому здоровью и имуществу вышеупомянутой леди, – педантично подхватил старик, дописывая строчку в очередной бумаге. – Отдельная жалоба будет направлена в центральное управление полиции южных герцогств в Мадронге, в связи с необеспечением надлежащих условий содержания под стражей – леди де Молино как леди по рождению и имперскому офицеру по званию, положена отдельная камера с удобствами.

– Нету у нас отдельной…

– Это ваши проблемы, инспектор Баррака! Не можете посадить по всем правилам – не беритесь, – непреклонно отрезал старикан.

– А еще он мне угрожал! – я поторопилась наябедничать на Барраку.

– Мы будем вынуждены также сообщить вашему начальству… и прессе об осуществлении давления на леди с целью получения признательных показаний, каковыми вы намеревались подменить отсутствующие доказательства… – не переставая непрерывно строчить, продолжал вещать старикан. – А также, вероятно, из имеющейся у вас личной неприязни к леди де Молино в связи с ее образом жизни и манерой поведения.

– Но вы же сами! – слушавший все это с открытым ртом Баррака взвыл, вламываясь в непрерывный, на одной ноте монолог старикана. – Сами не одобряете всех этих… имперских дамочек с их повадками!

– Милый мой мальчик… – старикан помолчал мгновение, снял очки и принялся протирать их извлеченной из футляра мягкой фланелькой. – Как частное лицо я могу что-то приветствовать, а что-то – не одобрять… но помилуйте нас боги, какое отношение это имеет к моим обязанностям? – он водрузил очки обратно на нос и уже