Князь Андер Арес 11 - Тимофей Грехов

слову, до сих пор не выбросил. — Он замолчал, потом посмотрел на меня прямо. — За тридцать восемь лет службы я насмотрелся на необъяснимое. Люди выживают там, где выжить нельзя. Бывали случаи, когда человек знал то, чего знать не мог. Всё это я видел и объяснений не нашёл. — Он поднял палец. — Но ТАКОЕ… нет.

Виталий кивнул, как бы соглашаясь со своим отцом.

— Да вот посмотрите сами, — сказал Александр Николаевич и потянулся за пультом.

Телевизор на стене был огромный, дюймов на семьдесят, и висел так, что с моего места я оказался ровно перед ним. Экран вспыхнул, и на всю стену развернулся Будапешт. Съёмка шла с дрона, с почтительного расстояния. Над корпусом больницы висел мой пергамент.

Мы смотрели молча, все впятером.

— По мне, так это способ заставить правителей задуматься о мире, — сказала Соня. — И о том, что они заигрались. Он же прямым текстом написал. Сядьте за стол, и получите чудеса, не сядете — сами разбирайтесь.

— Умница, — тут же поддержала Лариса Николаевна. — Я то же самое говорю. Ясно ведь сказано, по-русски, крупными буквами. Что тут непонятного?

Виталий и генерал переглянулись.

— Если бы всё было так просто, — произнёс Александр Николаевич и тяжело вздохнул, — мир бы уже давно наступил.

Он поставил рюмку на скатерть и подвинул её от себя, как отодвигают фигуру на доске.

— Но вы же понимаете, — начал я, — что рано или поздно придётся договариваться. Так почему не сейчас? Ведь чем раньше это произойдёт, тем больше жизней мы сохраним.

— Русских жизней, — поправил меня Виталий.

— И русских, и тех, кто с другой стороны окопа, — сказал я.

— Вот именно, — Виталий кивнул. — И я тебе не открою истину, если скажу, что Америке и Европе выгодно стравливать два братских народа и продолжать эту резню как можно дольше. Каждый месяц войны это ослабление сразу двух стран, при их нулевом участии. Своих солдат они не кладут, кладут наших и тех, кто напротив.

— Деньгами платят, — сказал я.

— Деньгами, которых у них нет, — усмехнулся Виталий. — Вот тут самое интересное. Ты представляешь себе размер их государственного долга?

— В общих чертах.

— Больше тридцати триллионов, — с возмущением сказал он. — И это не долг в нашем понимании, когда человек взял и должен отдать. Долг оформлен в облигации, которые скупает весь мир, потому что доллар это основная расчётная валюта планеты. Нефть, металлы, фрахт, зерно, страховки. Больше половины мировой торговли идёт в долларах, а значит, любому государству нужен доллар в резервах, а лучше в бумагах их казначейства, потому что бумаги приносят процент. Понимаешь схему?

— Понимаю, — сказал я, и понимал я на самом деле хорошо. — Они печатают, мир покупает, инфляцию размазывает по всем.

— Точно, — Виталий даже приподнял брови, будто не ожидал. — Пока их бумаги считаются самым надёжным активом в мире, они могут занимать бесконечно. Это называется эмиссионная привилегия. По сути, весь мир платит им ренту за право пользоваться их валютой. И то, что они этой валютой оплачивают чужую войну, для них дешевле, чем воевать самим. Расходы на военную помощь у них проходят в бюджете отдельной строкой, а по факту большая часть этих денег даже не уезжает за океан. Она уходит на их же заводы, на их же рабочие места, под их же проценты. Они не тратят, они инвестируют.

— Инвестируют в трупы, — поняв, что пытается сказать Виталий, добавил я.

— В геополитический результат, — поправил генерал. — Слово «трупы» они в отчётах не пишут. У них другие термины.

Соня сидела, положив подбородок на кулак, и слушала внимательно. Лариса Николаевна поджала губы, и было видно, что разговор ей уже не нравится.

— Так получается, этого мало, чтобы заключить мир? — спросил я и продолжил, чуть подавшись вперёд. — Дети, умирающие больные. Разве это не мотивация, чтобы сесть за стол переговоров?

Лебедев старший ответил не сразу.

— Для меня это существенная мотивация, — сказал он. — Для нашего президента, я уверен, это тоже мотивация, что бы там про него ни говорили. И для миллионов людей, которые в этом живут. — Он положил ладони на скатерть. — А для тех, кому мы противостоим, нет.

Он замолчал. И тогда добавил Виталий:

— В послании не просто так ангел написал, что правители, не имеющие детей, не могут вести народ. И я думаю, Костя, ты понимаешь, почему.

Я кивнул. Полностью соглашаясь с ним.

Всё-таки это были мои слова и мои мысли, выведенные золотом над венгерской больницей.

— Человек без ребёнка думает горизонтом своей жизни, — сказал я. — А дальше пусть горит.

— Не всегда, — возразил генерал. — Бывают бездетные, которые пашут за страну как проклятые. Но их мало, и они держатся на чём-то другом. На вере, на долге, на упрямстве, на злости за своих. — Он взял рюмку, посмотрел на неё и поставил обратно. — А вот когда у человека нет ни ребёнка, ни веры, ни долга, а есть только карьера и договор с теми, кто его туда поставил, тогда получается то, что мы имеем.

— Много таких? — спросил я.

— Больше, чем хотелось бы, — ответил он.

Виталий откинулся на спинку стула и заговорил уже спокойнее, будто объясняя студенту.

— Плюс у них там ротация. Наш противник мыслит циклами по четыре года. — Я наклонил голову, не понимая о чём он, и Виталий добавил: — До выборов. Всё, что дальше… для конкретного чиновника не существует. Мир, знаешь ли, штука долгая и неблагодарная. Придётся идти на уступки обеим сторонам. И оппозиция обязательно выставит эти уступки… вернее, взвалит их на того человека, кто их принимал. Поэтому, если кому-то удастся договориться, ему половина избирателей скажет, что он слабак и продал победу. А продолжил войну — он защитник свободы.

— То есть мир им политически невыгоден, — сказал я.

— Мир им невыгоден до того момента, пока война не начнёт стоить дороже, чем приносит, — сказал генерал. — Это раньше воевали за землю, женщин и еду. Сейчас воюют исключительно за деньги.

— А как же нефть? — спросила Соня.

Александр Николаевич посмотрел на дочь.

— Нефтедоллары. Слышала такое выражение? — спросил он и Соня кивнула. —