Фантастика 2026-90 - Василий Седой

В квартире Голубева пять комнат, Анна пересчитала двери, но дальше кухни, столовой и Васькиной комнаты не сунулась. Ей мучительно хочется стать как можно незаметнее, не беспокоить их хозяина, который и сам выглядит растерянным после своего порыва. И если он вздрагивает от непривычных звуков, то Анну пугает тишина. Оказывается, она успела отвыкнуть от нее — в управлении вечная суматоха, и общежитие тоже наполнено неумолчным гулом человеческих жизней.

Зина энергично осваивает комнату, бережно собирая Васькины вещи и перетаскивая их в чулан. Она шустрая и делает много дел сразу: подметает пол, заправляет постель, развешивает по медным трубам немудреное постиранное белье.

В ванной комнате Анна трижды проверяет задвижку. Она массивная, крепко прикручена к двери, чуть-чуть заедает. Если ее потянуть, то можно остаться совершенно одной и не бояться, что кто угодно сюда ворвется. И все равно она раздевается осторожно, стесняясь слишком яркого освещения и ослепительной белизны ванной. Вода из медного крана течет сразу теплая, мягкой струей, и после кривобоких тазиков «Крайней Северной» и темной тесной бани, пропахшей чужими телами, всего этого слишком.

Анна распускает узел, с удивлением отмечая, что волосы больше не выпадают клочьями. Отражение в маленьком, приспособленном для бритья, зеркале показывает робкий пушок по линии лба и на висках. Волоски короткие, тонкие и бесцветные, совершенно жалкие.

Кусок брокаровского «зелено-земляничного» мыла — один на двоих. Оно пахнет преувеличенно сладко, но Зине нравится, а Анне все равно, нет вшей, и ладно. Стараясь не смотреть на тонкие бледные до синевы руки и ноги, она опасливо опускается в воду. Глядит на лампочку под потолком и пытается осознать этот вечер.

***

Зажатая в щель между ковром на стене и пышной Зиной, Анна закрывает глаза, впитывая запах чистоты, мягкость перины и тепло одеяла. Зина и сама жаркая, как печка, и к ней так хорошо привалиться, вслушаться в спокойное дыхание, согреться, наконец.

В эту ночь и кошмары, и многочисленные вопросы, и назойливые мысли, и бесполезные сомнения отступают. Анна спит крепко, без сновидений, до самого утра.

***

За завтраком Голубев протягивает им с Зиной по бумажке.

— Держите, — хмуро говорит он, отводя глаза. — Отнесёте в канцелярию.

Анна опускает взгляд на написанное: «Дана сия Анне Владимировне Аристовой в том, что она принята мною на жительство в квартире № 2 дома № 5 по Свечному переулку. Квартирохозяин: В.С. Голубев.»

— Это ведь Семену Акимовичу вручить? — спокойно уточняет Зина, пряча бумажку в карман.

— Вид на жительство исправить надо, — соглашается Голубев. — Пока не отметитесь, будете считаться в бегах. Мне потом объясняй, зачем я у себя крайне сомнительных дамочек укрываю.

— Так всегда теперь будет? — уныло спрашивает Анна. — Даже через десять, двадцать лет?

— Всегда, — безжалостно подтверждает он. — Вы не можете быть учителем, опекуном, нотариусом. Не можете иметь паспорт. Не можете занимать выборные должности, не можете свидетельствовать в суде…

— Но ведь я эксперт полиции, и мои заключения…

— Имеют юридическую силу только в том случае, если их визирую я или Александр Дмитриевич. А коли выйдете замуж — будете отмечаться вместе с мужем. Родите детей — в их метриках будет записано, что мать — бывшая каторжанка. Этот статус изрядно усложнит им жизнь, перекроет путь в университеты, например.

— Какие уж нам дети, — вздыхает Зина, они все-таки испортили ей настроение, — такую обузу на них взваливать.

Анна согласно кивает, возвращаясь к сладкой пшенной каше. Все эти теории не лишают ее аппетита.

***

На утреннее совещание Прохоров приходит с кульком барбарисок.

— Берите-берите, — говорит он весело, обходя коллег. — Дело купчихи Штерн раскрыто. Все это затеял приказчик, который на младшей Виктории жениться надумал, а старшую Маргариту в конторе обхаживал, надеясь на повышение. Сознался голубчик, сознался! И ведь как хитро все обставил: нашел талантливого студента, оплатил актриску, подсунул старухе бонбоньерку с дорогими конфетами. Она их в хранилище утащила, чтобы даже с дочерьми не делиться. Жадность, дорогие друзья, до добра не доводит!

Анна охотно берет липкую карамельку, жмурится от сладко-кислого, забытого вкуса.

— Поздравляю, Григорий Сергеевич, — Архаров тоже тянется за конфетой. — Заканчивайте с бумагами и помогите Андрею Васильевичу. У него полный швах с кредитными автоматонами. Сколько уже случаев?

— Шесть, — сердито отвечает Бардасов.

— Есть помочь Андрею Васильевичу, — молодцевато щелкает каблуками Прохоров.

— Господа Лыков и Аристова отправляются в музей…

— Александр Дмитриевич, пощадите! — восклицает неприятный Лыков. — Мы ведь только из театра!

Его мольба наполнена такой страстью, что все невольно смеются. Архаров разворачивает газету.

— Вот, пожалуйста, — невозмутимо продолжает он. — Вчера миллионщик Мещерский с помпой пожертвовал городу особняк на Сергиевской. Никита Федорович известный коллекционер заморских диковинок, тут вам и чучела африканских зверей, и античные амфоры, и коллекция старинного оружия, восковые фигуры… Словом, Борис Борисович, погодите жаловаться, может, вам еще и понравится.

— Что там случилось-то? — без особого интереса спрашивает Лыков.

— Этой ночью кто-то проник в особняк.

— И что пропало?

— Какая там охранная система? Сработали сирены?

Анна с Лыковым задают свои вопросы одновременно, и Архаров, усмехнувшись, разводит в сторону ладони.

— Увы, господа. Все, что у нас есть — это сообщение сторожа, который утром обнаружил подозрительные следы на полу. Охранная система работает без сбоев.

— Сторож напился и забыл, что сам же и наследил, — разочарованно ворчит Лыков.

— А проверить все равно надобно. Мещерский — человек скандальный и влиятельный. Не дай бог чего-то не досчитается или решит, что полиция им манкирует — дойдет до самых влиятельных чинов. Так что, Борис Борисович, вы уже позаботьтесь, чтобы в новом отчете никаких крыс не фигурировало.

Лыков бросает на Анну злобный взгляд и сдается.

— Музей так музей. Пойдемте, Анна Владимировна, наших умений, очевидно, лишь на то и хватает, что грязные следы разглядывать…

Глава 19

Задрав головы, Анна с Лыковым с одинаковым недоумением взирают на огромную мраморную вывеску: «Музейон Никиты Мещерского». Здание приземистое, из темного кирпича, с деревянными резными наличниками и карнизами. Тут же — каменные атланты, поддерживающие балконы второго этажа. Круглые башенки соседствуют с крутыми двускатными крышами, украшенными фигурными коньками.

— Мда-а, архитектура, — с глубоким осуждением заключает Лыков.

Их встречает поджарый мужчина лет шестидесяти — военная выправка, новенькая нарядная ливрея.

— Архип Спиридонович Жаров, — четко рапортует он, — унтер-офицер в отставке.

Анна насмешливо косится на Лыкова: на пропойцу, которому лишнее мерещится, музейный охранник не похож.

— В здание два входа, — сообщает он, распахивая перед ними парадные двери и закрывая их изнутри. — Этот — парадный. Есть еще служебный для сотрудников, вы кстати, тоже могли бы им воспользоваться. Ни к чему привлекать к нашему учреждению