Фантастика 2026-90 - Василий Седой

— Анна Владимировна, — Лыков возвращается в зал, — мы долго намерены возиться с такой ерундой?

— А мы закончили, — она едва-едва улыбается Макару. — Грушинские забирают свою жалобу — оказывается, тут дело не в конкурентах. Они сами сэкономили на звуковых роликах, купили с рук подделки, вот и получилась ерунда. Да и крысы погрызли часть оборудования.

— Какие услужливые крысы, — Лыков усмехается. Ему неинтересно в этом театре и неинтересно, что будет написано в отчете. Всё, чего он хочет, — быстрее закрыть дело и убраться отсюда. — Славное заключение, механик Аристова. Если бы мы подтвердили обвинения Померанцевой-Свешниковой, то какую мороку бы себе обеспечили! Статьи о нарушении общественной нравственности обладают размытыми формулировками, всяк судья трактует их, как ему в голову взбредет. Начиналась бы долгая, нудная тяжба с привлечением свидетелей. А халатность… Покажите мне того, кто в России дела ведет иначе? Пускай штраф заплатят — и делу конец.

Макар, прячась за ширмой, к которой пришиты звезды, благодарно целует Анне руку.

***

От поцелуя ее рука полыхает всю дорогу в контору. Наверное, она поступила правильно, не выдав юного Колю полиции, пусть Грушинские разбираются по-семейному. Хотя Архаров, разумеется, ее бы не одобрил. Уж он-то никогда не был склонен к сочувствию.

Снова и снова вспоминаются слова Озерова: «Душа моя, у каждого сыскаря свое кладбище. Кого-то не спас, а кого-то напрасно обвинил…» Неужели и у нее такое появится со временем? Она, конечно, всего лишь механик, но ведь и от ее заключения кое-что зависит.

В мастерскую Анна возвращается совершенно расстроенной. Вешает козий платок и пальто на вешалку, достает формуляры, берется за отчет.

— Как вам угодно, Виктор Степанович, — заявляет тут же, роняя перо, — а этак нас любой преступник скоро вокруг пальца обведет.

— Прошу прощения? — изумляется Голубев, распрямляясь над верстаком.

Она выкладывает перед ним самодельное реле из Оксаны:

— Что это, по-вашему, такое?

— Медная проволока и ржавый гвоздь, — пожимает плечами старый механик.

— Электромагнитное реле. Мальчишка-гимназист, балбес, собрал его в сарае! Он пытался электрифицировать куклу, понимаете? Мы с вами возимся с пружинами и кулачками, а они уже мыслят цепями и замыканиями!

— Они — это наши душегубы, стало быть? — Голубев задумчиво спускает с макушки очки, разглядывает Колину поделку скептически, но внимательно. — Так что вы хотите, голубушка! Голь на выдумку хитра…

— Учиться хочу, — угрюмо сообщает Анна, возвращаясь к своему отчету. — Мне ведь, Виктор Степанович, целых восемь лет наверстать надобно, а с этапом и судом — и все девять! Да только в библиотеку-то не набегаешься.

— Эк вы с Петькой дружно закукарекали, — сердится он. — Вынь ему да положь подписку на «Электричество для всех»… А кому идти к Архарову с протянутой рукой? Голубеву!

— Я сам пойду, — Петя порывисто вскакивает. — Подумаешь, Архаров, не сатана ведь! Ваша механика — вчерашний день! В приличном обществе только и говорят об Эдисоне!

— В каком таком обществе, Петр Алексеевич, вы ошиваетесь? Вон Анна Владимировна уже наигралась в общество…

— Перестаньте запугивать моей судьбой Петю! — требует Анна. — Хотите, мы с ним вдвоем к Архарову сходим? В конце концов, Александр Дмитриевич, кажется, твердо намерен добиться успеха. А куда ему без подкованных специалистов?

— Делайте что хотите, — сдается Голубев. — Только меня не приплетайте.

— Вы его боитесь, что ли? — не без снисходительности уточняет Петя.

— Поработайте с мое, а потом идите признаваться начальству, что чего-то не знаете! — совсем распаляется Голубев. — И кому понадобится старый пес, который не может выучить новых трюков?

Анну обдает горячей волной понимания: несмотря на разницу в возрасте, они с Голубевым пронзительно похожи. Два механика, напуганные нагромождением новых открытий, за которыми уже не успели. Она откладывает свой отчет и предлагает миролюбиво:

— Заварить вам чаю, Виктор Степанович?

— Не подлизывайтесь, Анна Владимировна, — он вовсе не склонен смягчаться, но тут же спрашивает, вроде как безо всякого интереса: — Так куда, говорите, вы с Лыковым ездили?

Она рассказывает, пока хлопочет с кружками и чайником, и Петя смеется, слушая ее описания взбесившихся кукол.

«Фигаро здесь, Фигаро там» — вместо гипсового лица панночки, Анне всё мерещится Раевский, который мельтешит среди юбок, легко ломая то одну женщину, то другую. Анна с трудом фокусируется, не теряет голоса, заканчивает историю. А если ее веселье и чрезмерно, то кто это заметит.

Даже Голубев улыбается, когда речь заходит о крысах.

— Борис Борисович отличный сыщик, — заключает он, — но только если видит перед собой настоящее дело. Вот тогда он вгрызается в него, как голодный волк. А на всякую ерунду не любит себя разменивать, тут уж ничего не попишешь.

— Придется поверить вам на слово, — Анна ставит на чертежный стол чайник, — потому как ничего, кроме ерунды, нам с Лыковым еще долго не доверят.

— Вот и меня на убийства не берут, — огорченно поддакивает Петя, доставая из ящика кулек конфет. — Я уж второй год на службе, а всё одно кассовые аппараты собираю и разбираю.

И столько в нем неудержимого желания поскорее начать самую настоящую взрослую и полную приключений жизнь, что Голубев даже не читает нотаций о том, что в убийствах нет ничего увлекательного.

***

На совещании об их поездке в театр даже не упоминается — такая текучка никому не интересна. Это Анну прошибло самодельным реле до печенок, а жизнь отдела СТО бурлит вокруг совсем других дел.

Прохоров подробно отчитывается о том, как идет расследование о деле купчихи Штерн, и это уже скучно ей: допросы, расспросы, предположения… Ей достаточно того, что она понимает, как произошло преступление, а уж кто подкинул бонбоньерку в хранилище, дело десятое. Работа механика тут закончена.

Анна прислушивается к обсуждению, всё отчетливее осознавая свое место — в мастерской, и круг своих забот — механизмы. То, что она так сильно ненавидела в юности, теперь похоже на якорь, который не позволяет ей заблудиться в захлестывающих волнах переживаний. Прошлое алчное, оно щелкает зубами, готовое проглотить ее без остатка. И пока все ее силы уходят на то, чтобы не думать и не сожалеть. Ей даже неинтересно, что станет с отцовской империей без наследницы. Возможно, все заводы отойдут государству — ну и пусть.

На Архарова она не глядит, но чистый рукав его служебного сюртука так и бросается в глаза. Анна не пытается понять, почему он передумал увольнять ее, — потому, что она не пыталась помочь Раевскому, или из-за ее обещания больше не нарушать закон. Что она знает совершенно точно — этот