Фантастика 2026-90 - Василий Седой

— Но так же нельзя… — не понимает она, все думает, когда же проснется. — Так не бывает.

— Бывает, и не такое бывает, — Зина подхватывает ее под руку. — Люди — они часто добрые, это запросто с ними бывает…

— Как ты все еще в такое веришь? Ведь люди тебя и в тюрьму упекли? — Анна ступает за ней слепо, послушно.

— А все доброта моя, — сетует Зина совершенно беззлобно. — Ведь так голубушка просила от ребеночка избавить, а потом чуть кровью не истекла… Бог помиловал, отходили… Все, Аннушка, прошло, так чего уж сердце напрасно рвать.

— Извозчиков поймать надо, — Голубев одевается тоже. — Баулы ваши перевезти…

Зина хохочет.

— Виктор Степанович, да наши с Анькой узелки мы и сами унесем.

…Какой долгий и яркий сон.

***

И он все длится, и длится — сначала холщовая сумка, с которой Анна вернулась с каторги, бьет ее по бедру, когда они с Зиной спешат по темным улицам, — от убогой окраины по шумному проспекту к респектабельному и спокойному Свечному переулку.

— Сюда, — Зина, покрутив головой, указывает на старинный двухэтажный дом с мезонином, еще раз сверяется с бумажкой, на которой Голубев написал адрес, толкает скрипучую калитку. Они пересекают уютный двор, где подмерзают крупные цветы забытых георгинов, в тени липы няня укачивает младенца, а на балконе второго этажа сохнут кружевные женские панталоны.

На массивной дубовой двери подъезда, испещренной годами и жильцами, прибито четыре таблички. Нужная им начищена так старательно, что отражает желтый свет фонарей: «Голубев В.С. Кв. 2».

Зина тянет за латунный рычажок звонка, и внутри дома слышится мягкая трель.

Вот это хорошее время, чтобы проснуться, — почти молится про себя Анна. До того, как ты успеешь поверить, что казенное общежитие осталось позади.

Дверь открывается, и Голубев в растянутой вязаной кофте, покрытой катышками, отступает назад, приглашая их войти. Зина ощутимо толкает Анну в спину, заставляя сделать шаг вперед.

— Уха из карасей, — объявляет он, явно смущенный, — как раз успел поставить, пока вас ждал. А то мне поперек горла уже встали ужины в харчевне… все не то, что домашнее.

— На одного-то себя и готовить скучно, — подхватывает Зина. — Аня, да что ты как сонная муха!

А она просто дышит, впуская в себя запах теплого хлеба, скипидара, которым обыкновенно натирают полы, дерева и мыла.

— Сюда, — Голубев направляется к распахнутой двери в квартиру, а в общем коридоре — обои в цветочек, и старое зеркало в массивной раме, и висят на стене детские санки, и половицы свеже покрашены.

Зина тащит Анну за собой за руку, и две пары новых, еще с ценником, женских войлочных тапочек за порогом, наверняка купленных по дороге, в случайной лавке, — рушат последние крохи самообладания. Она припадает плечом к могучему плечу подруги, и слезы — горячие, соленые, обильные, — льются неудержимым потоком. Анна не плакала так горько, так отчаянно даже в доме предварительного заключения на Шпалерной, тогда она была слишком напугана. А уж на этапе и вовсе омертвела душой.

— Да что же это… — теряется Голубев.

Зина обнимает крепко, надежно.

— Это хорошо, хорошо, — уверенно говорит она, — это на счастье.

***

Комната Васьки выглядит так, будто ее хозяин вот-вот вернется. Анна видит не то, как им хорошо здесь будет с Зиной, — просторно, уютно. Она видит отца, который каждый день протирает пыль, не убирает забытую книгу из кресла, не прячет брошенную рубашку. Он ждет и тоскует — и от этого невыносимо больно, потому что невозможно не думать о другом отце, отрекшемся от своей дочери.

— Вот, Анна Владимировна, полюбуйтесь, — Голубев пытается вести себя обыкновенно, будто и не было никаких рыданий у порога. — Паровое отопление, трубы мы еще с Васькой по всем комнатам тянули. Котел на кухне, да часто капризничает, зараза. Я совсем забросил его обслуживание, вы уж сами за ним присмотрите…

— Конечно, — Анна осторожно пристраивает свой баул на пол, покрытый пестрыми ковриками, трогает медные трубы в стене — теплые.

— Ань, — кричит откуда-то Зина, — здесь настоящая ванна! На львиных лапах! Да мы с тобой как барыни заживем!

— Система нагрева воды старая, — вздыхает Голубев, — но рабочая, фурычит исправно. Только фитиль надо вовремя менять, да за манометром следить. Иногда она шипит и плюется паром, вы уже не пугайтесь. А вещи Васькины…

Он гладит рукав забытой рубашки, как будто это спящая кошка.

— А вещи Васькины надо в чулан снести, — договаривает решительно.

— Он ведь вернется? — спрашивает Анна робко.

— Дай бог вернется, — кивает Голубев, — еще два года ему в Литовском замке томиться. Да только… что за жизнь потом будет? Исключение из податного сословия, запрет на госслужбу, лишение всяких прав… Боюсь, у моего Васьки не будет таких могущественных покровителей, как у вас.

— Каких покровителей? — настораживается Анна.

— Шутите? — хмурится он. — Вы ведь работаете в полиции. В полиции, куда и приличным-то людям попасть затруднительно. К тому же — в особо важном отделе, который курирует градоначальник Санкт-Петербурга лично. Немыслимо для человека вашего статуса.

Анна бессильно опускается на нарядное тканное покрывало. Кровать добротная, с шишечками, перина мягко проваливается под ее весом. Она бы и рада объяснить, что Архаров буквально заставил ее поступить на службу, но отчего-то не смеет. Потому что шкурой ощущает скрытую зависть, и ведь не закричать даже: вы не понимаете, он меня предал, он мне все время врет!

Голубев наверняка увидит в этой истории совсем другое: после каторги Анна получила теплое местечко и крышу над головой. И ее правда — шантаж и ложь, ненависть и тень фальшивой нежной дружбы, — не будет стоить в глазах несчастного отца ничего.

— Что же ваш Васька натворил?

— Вексель подделал… Влюбился, глупый мальчишка, а у барышни семья оказалась в бедственном положении. Да ничего, она через полгода после суда замуж выскочила, а мой дурак… Меня ведь тогда тоже чуть со службы не выперли, спасибо Александру Дмитриевичу, поручился. А ваш батюшка и вовсе лишился императорской поддержки, видать такова родительская доля — расплачиваться за ошибки детей.

И снова Анне нечего ему ответить.

***

После наваристой душистой ухи неудержимо тянет в сон, но Анна прилежно чистит паровой котел, подтягивает сальники на задвижках, прикидывает, какие детали нужно заменить, а что улучшить. Она даже не чувствует радости от того, как внезапно изменилась ее жизнь, а только опустошение и безграничное потрясение.

Голубев тут же, флегматично чистит мельхиоровые столовые приборы, но то и дело замирает, недоуменно вскидывает голову, когда Зина резко хлопает дверями шкафов или