Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

– Отпустите его, – попросила Рита и попыталась взять меня за руку.

Я высвободился.

Необходимо поймать это ускользающее время, нужно вернуть всё на свои места. Мне стало еще холоднее. Филя уходил по нашей с Людой дорожке в сторону Кузьминского парка, словно ему удастся сейчас сбежать от того, что цепко наблюдало за ним отсюда. Конечно, он ничего не знал о существовании перекрестка – тот был нашей сокровенной с Людой тайной, – просто шел куда глаза глядят.

Выяснится, что у меня, оказывается, был нервный срыв. Именно поэтому мы так безжалостно расквасили с Филей друг другу физиономии. Нервный срыв все-таки не уголовка, хотя нас с Филей всё равно поставят на учет в детскую комнату милиции. Полагаю, мама подключила все свои связи, чтобы этим всё и ограничилось. Но не так уж много времени пройдет, когда я пойму, что и сам бы с удовольствием не знал о перекрестке. Там осталась только темнота. Сказка обернулась даже не кошмаром, а той холодной пустотой, от которой всю жизнь убегают люди, распрощавшиеся с возрастом бессмертия.

Наша дорожка к перекрестку была вся усыпана желтыми кленовыми листьями. Филя почему-то пошел быстрее, почти перешел на бег.

– Ну, Колесников, наделал ты дел, – не глядя на меня, произнесла директриса.

Я посмотрел на нее через толщу преломленной воды. Рита Старостина снова взяла меня за руку, я не стал высвобождаться. Хотя мне и не нужна ее жалость, как и разбитая Филина физиономия, но можно постоять и так. Пришлось снова сморгнуть.

– Лидия Ермиловна, – сказала Рита, – если вы вдруг захотите узнать, что здесь произошло на самом деле, я готова вам рассказать.

Директриса ничего не ответила. Просто смотрела вслед уходящему Филе.

– Мне надо на Ленинградский вокзал, – пробормотал я.

Рита кивнула. Она сразу меня поняла: с Ленинградского вокзала ходили электрички в Химки.

– Мы ее найдем, – тихо произнесла Рита.

– Нет, Рита, не надо. Я сам.

– Ну уж нет, – возразила Рита. – У меня осталась куча ее книг, – горько усмехнулась она. – А у нее моя заколка.

Директриса молча посмотрела на нас и снова не стала ничего говорить. Словно знала, что разрушительные кометы не оставляют шанса на благоприятный исход.

* * *

– А ведь я знаю, как мне удалось всё забыть, – шепчут сейчас в темноте мои губы. Мистер Грей совсем рядом, он прислушивается, а я дописываю эти строки, вижу перед собой, будто не миновала треть века, окровавленную физиономию Фили и произношу вслух: – Я знаю, какой конструкцией заместил это в своей голове, чтобы забыть.

7

Мне не удалось найти Люду Штейнберг. Ни тридцать лет назад, ни потом.

Сразу после выяснения отношений с Филей все последующие дни и недели я исправно ездил в Химки. И даже привлек внимание местной милиции и хулиганов – из-за разбитой физиономии, гематом на пол-лица мне пришлось надевать солнечные очки. У меня не было адреса Людиной тетки, но я пребывал в уверенности, что в таком небольшом городке мы непременно встретимся. Просто по закону больших чисел; ну, еще, наверное, потому, что она так же, как и я, боится, но и ждет нашей встречи. Наши изрядно настрадавшиеся сердца теперь не дадут нам разминуться. Я выяснил местонахождение всех химкинских средних школ, общеобразовательных и специальных, библиотек и единственного на тот момент крытого плавательного бассейна. Я даже ошивался у винных магазинов; алкоголь к тому времени почти везде продавался по талонам, и я был уверен, что Мутер не удастся проскользнуть мимо меня.

Кстати, моя собственная мама всё с большей настороженностью наблюдала за визитами в Химки. Сначала были слезы, особенно в первый день, когда после драки с Филей она промывала и заклеивала мне раны и делала компрессы, потом скандал, и снова слезы, мы наговорили друг другу гадостей, и мама бросила мне вслед:

– Езжай, унижайся! Дурак такой… После того, что произошло. Она тебя не стоит. Лживая…

Я хлопнул дверью и вернулся далеко за полночь. Они с отцом перепугались, что сбегу из дома, и на некоторое время притихли. Потом всё же решили поговорить. Начали, как водится, издалека, но я набросился на них, мол, они всё знали с самого начала и трусливо молчали. У мамы задрожали губы.

– О чем ты говоришь, мальчик? – Она посмотрела на отца, выглядела очень несчастной. – Что мы знали?! Никто толком ничего не знает до сих пор. Это слухи всё.

– Про неблагоприятную семью! Пока я болел тут, все слышал: как вы называли Люду «испорченной» и что у нее взрослый любовник. Шипели как змеи.

У мамы даже лицо посерело.

– Мы были перепуганы и повторяли слухи. И про какого-то грязного мерзкого извращенца тоже. Подонок был любовником её матери, и вот… За это прости! Ребенок, прости, слышишь?

Но неожиданную твердость вдруг проявил отец. Высказался в том духе, что пусть сами разберутся. Если никто там свечку не держал, а парень готов бить морды, то и слова нужные найдет. Мама вспыхнула:

– Опять прячешься? Опять умываешь руки?

Но отец глянул на нее неодобрительно и очень пристально и покачал головой. У меня сложилось впечатление, что они что-то скрывают, но обрадовались, что хотя бы паника по поводу наркоты оказалась ложной. Скрепя сердце мама позволила мне ездить в Химки уже без лишних комментариев.

Однако там на мою скромную персону вскоре начали косо поглядывать не только у местных школ и винных магазинов. Подвалила районная шпана. О московских городах-спутниках – Химках, Люберцах, Солнцеве – уже тогда ходила дурная слава. Бандитские группировки вербовали бесхозную неприкаянную молодежь и готовы были ворваться в эпоху братвы и красных пиджаков, век кокаина, разборок со стрельбой прямо на улицах, дорогих автомобилей и баснословных состояний, полученных и потерянных за мгновения; безжалостную эпоху опасных и быстротечных жизней и невиданных возможностей. К подозрительному чужаку ребята на районе были настроены хмуро. Потребовали снять очки. Но я высказался в том духе, что бессердечные предки разлучили нас с девушкой, что почти было правдой, и это неожиданно встретило понимание. Мою Люду Штейнберг искали молодежные банды! Я описал, как она выглядит, до мельчайших подробностей, и где-то видели похожих высоких блондинок, самых красивых девочек на свете, но, прости, брат, это оказалась не она.

В какой-то момент я начал ездить в Химки как на службу – обязательно каждый день вместо игр, велосипеда и встреч с друзьями я ездил в чужой, всё более мрачный в промозглом ноябре город, и за моим внешним