Книга вины - Кэтрин Чиджи

кондитерской мальчика и девочку, чтобы они рассматривали банки с лимонными и грушевыми леденцами, а я уложил младенца в коляску, поставил ее в тени дуба, а его семейство расположил в шезлонгах неподалеку. Уильям собрал у больницы группу из десятка с лишним человек – врачей и медсестер, детей и родителей, нескольких пациентов на носилках с перевязанными головами.

– Что они делают? – спросил мистер Флетчер.

– В больнице пожар.

– До чего оригинально! – пробормотала министр.

Уильям приоткрыл дверь больницы и сунул туда пластикового человечка, уложив его лицом вниз, так что тот оказался наполовину внутри, наполовину снаружи. Возможно, пытался сбежать. А возможно, уже нет.

Мистер Флетчер промолчал. Только указал на проходивший мимо поезд:

– Видите паровоз? В тендере настоящий уголь, я его измельчил до нужного размера молотком.

– Причем прямо на обеденном столе, – заметила миссис Флетчер с дивана, обтянутого пленкой.

– У меня муж как-то почистил ботинки моим полотенцем для лица, – сказала министр.

Они обе рассмеялись, покачав головой, – мол, мужья иногда просто безнадежны.

– Люди пластиковые, а уголь настоящий? – спросил Уильям.

– Проверь сам, – отозвался мистер Флетчер, и, когда поезд снова проехал мимо нас, Уильям схватил кусок угля, а я последовал его примеру. На первый взгляд уголь казался блестящим и гладким, но чем больше я всматривался, тем больше слоев различал: черные горизонты, громоздящиеся один на другой, пряди атласно-черных волос.

– Сжигая уголь, мы сжигаем солнечный свет далекого прошлого, – заявил Лоуренс.

– Да что ты, – сказала миссис Флетчер.

– Да. Тепло – это энергия, а энергия была взята у солнца деревьями и другими растениями задолго до появления человека.

На кончике пальца у меня осталось пятно черной пыли – след давно не существующего леса.

На самом деле, сказал мистер Флетчер, поезд, конечно, не стал бы петлять вокруг деревни – он поехал бы дальше, в другие места, – но, как мы видим, ему негде строить эти другие места.

– Я категорически против, – отрезала миссис Флетчер, но она явно просто притворялась раздраженной.

Мистер Флетчер подмигнул нам:

– Она любит мой макет так же сильно, как и я. Это она сшила почтовые мешки и белье для сушки на веревках.

В садах действительно была развешана крошечная одежда – майки, носки, брюки, юбки и белые простыни, которые развевались в создаваемых нами потоках воздуха, когда мы нависали над макетом, как боги, поднимая машины одной рукой, сгребая в ладонь целые семьи. Мне вдруг ужасно захотелось открыть почтовый мешок и проверить, нет ли внутри писем размером с марку, написанных таким мелким почерком, что его не разобрать невооруженным глазом. Поезд катился по кругу, так никуда и не отправляясь. Так никуда и не уезжая.

За обедом мы с братьями уселись по одну сторону стола, а Флетчеры – по другую, чтобы они могли наблюдать за нами и обдумывать, кого из нас выбрать. Министр сидела рядом с ними и восхищалась обилием еды, повторяя, что ей придется себя ограничить, чтобы избежать серьезных побочных эффектов в области пояса, – завуалированный способ сказать, что иначе она растолстеет. Стулья были не такие, как у нас в столовой, они были обиты мягким темно-золотистым штофом и наверняка стоили очень дорого. На шести сервировочных салфетках были изображены шесть знаменитых английских таверн. Мистер Флетчер заточил нож и нарезал жареную свинину блестящими ломтиками, а потом мы положили себе хрустящий картофель и пастернак, горох с мятой и морковку, нарезанную по диагонали, чтобы она выглядела красиво, хотя на вкус ничем не отличалась от обычной морковки. Мы не клали локти на стол, держали вилки правильно, а не как маленькие дикари, и старались не разговаривать с полным ртом. В какой-то момент я уронил горох на скатерть, украшенную коричневыми, будто увядшими цветами. Я уставился на горошины, братья уставились на то, как я уставился на горошины, и в итоге я подобрал их одну за другой и положил на край тарелки, чтобы нечаянно не съесть, потому что только невоспитанные люди едят то, что уронили.

– Оставьте место для рулета с джемом и заварного крема, – сказала миссис Флетчер.

– Рулет с джемом! – повторила министр. – И заварной крем! Совести у вас нет, миссис Флетчер!

Мы все рассмеялись.

И тут, поднеся ко рту кусок свинины, я увидел ряд белых волосков на шкурке. Возможно, я замешкался – возможно, на моем лице отразилось отвращение, – потому что я почувствовал, что мистер и миссис Флетчер наблюдают за мной, ожидая, что я буду делать. И конечно, вежливо было бы положить мясо в рот, прожевать его и проглотить, не подавая виду, что я чувствую, как щетинки колют мне язык и царапают горло. Это было бы вежливо. Но волоски были слишком настоящие, слишком похожие на светлые ресницы, на пушок на морде Синтии. Я вспомнил таракана, которого проглотил ради Уильяма, вспомнил все таблетки, которые глотал ради наших матерей. Я опустил вилку, аккуратно срезал шкурку и отодвинул ее на край тарелки, к рассыпанному гороху. Потом съел мясо. Но когда я украдкой взглянул на миссис Флетчер, нечто промелькнуло в ее лице так быстро, что я даже засомневался, не показалось ли мне. На долю секунды ее глаза сузились, губы скривились, и я увидел настоящее омерзение. А еще я увидел, как мистер Флетчер положил руку на плечо жены (чтобы успокоить ее? чтобы не дать ей что-то сказать?), прежде чем вернуться к своей тарелке. Кукушка из соседней комнаты прокуковала час дня.

После обеда мы с братьями сидели на обтянутом пленкой диване, и Флетчеры расспрашивали нас о наших увлечениях. Нам нравится делать утреннюю зарядку, сказали мы, потому что это помогает начать день со здорового настроя, и нравится делать разные вещи из папье-маше и из дерева. Недавно мы смастерили красивую полку для пряностей, а однажды сплели для Дневной мамы сову в технике макраме, которую, по ее словам, она повесила у себя в северном крыле.

– Сова! – поразилась министр. – Макраме!

Последовало короткое молчание, а потом Лоуренс похвастался, что мы знаем, как выращивать кресс-салат и как находить съедобные грибы и разные плоды, которые можно есть без опаски. Я прибавил, что мы умеем убирать за собой – застилать постели, складывать одежду и мыть посуду. А еще крикет! – вставил Уильям. Да, согласились мы, крикет, пожалуй, наше главное увлечение. Наш отец хорошо играл и даже одно время думал, что сможет заняться крикетом профессионально, так что это, наверное, у нас в крови. Футбол мы тоже любим – не так сильно, как крикет, но иногда я помогаю Дневной маме сыграть в “Найди мяч”.

– Ваш отец? – любезно переспросил мистер Флетчер, и я