Книга вины - Кэтрин Чиджи

к воротам, я почувствовал движение за спиной и обернулся, ожидая увидеть… белую кошку? Птиц в купальне? Но кошка исчезла, и купальня была пуста, и на этот раз Флетчеры не вышли на улицу помахать мне – я был совершенно один. И тут в окне слева от входной двери колыхнулся тюль. Белая рука отодвинула его, и за стеклом показалось белое лицо. Длинные черные волосы, узкие плечи. Девочка, которая нам снилась, мерцающая и нездешняя, живая и дышащая – это же она? Она смотрела на меня с ужасом, и я еле удержался от вскрика. Несколько секунд мы изучали друг друга, не смея пошевелиться, а потом она одними губами произнесла одно-единственное слово. Слово беги.

Я с трудом справился с задвижкой и выскочил на улицу – живая изгородь как будто стала ниже и смыкалась вокруг меня. А вдруг машина исчезла и я не смогу уехать? Вдруг мне придется вернуться к Флетчерам, в дом с призрачной девочкой? Но вот она, машина, стоит в нескольких домах от Флетчеров, и мотор работает. Лоуренс, должно быть, увидел, как я мчусь к ним, потому что дверца открылась, и я забрался внутрь.

– У тебя все хорошо? – спросил он.

– Конечно.

Я хотел обернуться, чтобы проверить, не гонится ли за нами девочка с развевающимися черными волосами, не вцепилась ли она в бампер машины, но заставил себя смотреть вперед.

– Ты достал?

– Что достал?

– Мою брошюру.

– Да.

– И где же она?

– У меня в кармане.

– Ну так дай?

Меня охватило тягостное предчувствие, как тогда с Джейн. Я отдал ему брошюру и нажал на кнопку, запирая пассажирскую дверцу.

Часть третья. Книга вины

Нэнси

После визита той женщины Нэнси не могла перестать думать о детях, которых ее родители не сумели сохранить. Когда отец был на работе в мастерской, а мать в магазине, Нэнси отправилась на поиски. Люди фотографируют своих детей, правильно же? И хранят всякую всячину на память? Шкаф в швейной комнате был забит ее фотографиями, прядями ее волос, похожими на засушенных мотыльков, и молочными зубами, которые стучали в контейнере из-под старой пленки. В картонной коробке, оклеенной обоями с тиснением, лежали ее детские шерстяные вещи: заношенный чепчик с бурыми пятнами на лентах, пинетки, мягкие, как уши Тучки. Уж наверное, если у них были другие дети, они бы оставили что-нибудь из их вещей?

Она начала с комнаты родителей и обыскала полки в верхней части шкафа, где они хранили летнюю одежду зимой и зимнюю летом. Заглянула под кровать и в ящики комода, отодвинув в сторону бежевое нижнее белье матери и свернутые в тугие комочки носки отца. В швейной комнате, кроме собственных вещей, Нэнси нашла только яркие, совсем как новые, обрезки тканей от сшитых для нее матерью юбок и блузок, жестянку с пуговицами, служившими ей деньгами, когда она играла с куклами в поход по магазинам, и стопки бумажных выкроек с фотографиями девочек, которые держали корзинки, пляжные мячи, теннисные ракетки и скакалки, заслоняли глаза от солнца, хохотали с другими девочками – с подругами. Ни в низком шкафчике в гостиной, ни в кухонных тумбах не нашлось ничего неожиданного, только сервировочные салфетки, будильники и причудливые песочные часы, заказанные матерью.

Потом Нэнси вспомнила о чердаке.

Она только однажды видела, как родители открывают люк. Они думали, что она спит, но она услышала странные звуки, встала и прокралась к двери своей комнаты, а там, в коридоре, отец спустил складную лестницу и поднимался к потолку. Тут мать заметила ее и отвела обратно в постель, а когда Нэнси спросила про лестницу, мать объяснила, что крыша протекает и отец ее чинит, но Нэнси ни в коем случае не должна лезть на чердак сама, потому что это опасное для детей место и с ней может случиться беда.

– А что там? – спросила Нэнси.

– Ничего, кроме пыли и пауков, – сказала мать.

Нэнси прислушалась, не едет ли машина матери, но все было тихо. Сунув в карман фонарик, она приволокла в коридор обеденный стул, тщательно стерла полосы от ножек на ковре, а потом поставила на мягкое сиденье табурет. Осторожно, очень осторожно она взобралась наверх, дотянулась до крюка и опустила лестницу.

Чердак оказался примитивным и неотделанным, совсем не как комната. Стропила, поддерживающие крышу, были в сучках и зазубринах, тут и там из них торчали гвозди, и казалось, что от дуновения ветра вся конструкция может рухнуть. Нэнси вдохнула сухой, неподвижный воздух – чердак пах как летняя лужайка, когда трава выжжена солнцем и под ней видна утоптанная земля. В свете фонарика она разглядела пауков с тонкими, как волосинки, лапками и пушистые завитки пыли, похожие на головки одуванчиков. Внутри было пусто, если не считать двух чемоданов, стоявших в нескольких футах от люка, с потертыми кожаными ремнями и ржавыми застежками.

Медленно, чтобы с ней не случилась беда, Нэнси поползла по шершавому полу. Большой чемодан оказался тяжелым, и когда она раскрыла его, крышка глухо стукнула, подняв облачко пыли. Внутри тремя аккуратными стопками лежали фотоальбомы с толстыми черными страницами, мягкими, как войлок. В первом были ее собственные фотографии, которые она видела в альбомах в швейной комнате; вот она черноволосый грудничок в люльке с оборками, вот малышка, ползающая по полу в подгузнике, вот уже подросшая девочка, давит в кулачке печеное яблоко. Однако, просматривая альбом, Нэнси заметила, что фотографии черно-белые, а не цветные, и, вглядевшись, поняла, что хотя позы, прически и одежда ей знакомы, но снимки не совсем совпадают с теми, что внизу.

Она взяла другой альбом и увидела себя постарше на качелях. В третьем альбоме она гладила белую кошку, в четвертом задувала свечи на торте в форме замка. Словно в лихорадке, она открывала альбом за альбомом, и везде были слегка отличающиеся версии знакомых ей фотографий. Комнаты такие же и не такие – другие узоры на ковре, полоски на обоях, диван без пленки, – и то же самое с фрагментами сада. Дерево там, где должен расти куст. Дорожка, выложенная гравием вместо плитки. Живая изгородь слишком чахлая, кошка слишком толстая, а бельевая веревка протянута немного иначе. И что не так с родителями? Нэнси посветила на них фонариком, вглядываясь в лица, которые прекрасно знала, и ее охватило странное чувство – чувство, будто время повернуло вспять. Волосы у матери были длинные и темные, а не короткие и седые, и отец не был лысым. Они выглядели на несколько десятков