Книга вины - Кэтрин Чиджи

касался останков Нэнси Лидделл – за исключением пальца, мочки уха и языка, которые были идентифицированы по результатам генетической экспертизы, ее тело так и не нашли. Суд возобновил заседание, и судья и адвокат в течение нескольких минут разрешили вопрос присяжных.

Вскоре после 17:00 Пауэлл в последний раз поднялся по восемнадцати ступеням на скамью подсудимых.

На глазах у семей жертв, сидевших на местах для публики, секретарь суда зачитал старшине присяжных обвинения. Ответ последовал незамедлительно: Пауэлл виновен в убийстве Кларк, Тейлор, Беннетт, Дэвис, Ллойд, Брэдли, Вествуд, Лоу, Купер, Моррис и Лидделл, а также в похищении Морган.

Судья довел до сведения Пауэлла, что вынесет единственный приговор, соответствующий таким тяжким преступлениям. Из зала донеслись рыдания. Пауэлл, оставшийся невозмутимым, спустился по ступенькам в сопровождении двух тюремных надзирателей.

Затем судья обратился к полиции с благодарностью. По его словам, расследование убийств было проведено “с высочайшим профессионализмом”. Тщательный допрос Полин Морган, в результате которого полиция получила детальное описание внешности и автомобиля Пауэлла, стал примером скрупулезности, позволившей вынести обвинительное заключение.

За пределами зала суда мистер Кит Лидделл, отец Нэнси Лидделл, признался журналистам, что они с женой всего лишь хотят похоронить дочь. “Если кто-нибудь знает, где она может быть, пожалуйста, свяжитесь с полицией”, – сказал он, добавив, что она была их единственным ребенком и больше они не могут иметь детей.

Судебный процесс длился десять дней.

Нэнси разложила вырезки вокруг себя и осветила их фонариком. То тут то там мелькали ее родители: мать с густыми темными волосами, собранными в высокую прическу, отец без очков, еще не лысый. Да, это были ее родители, но с другими именами. Снова и снова она встречала собственную фотографию в клетчатых бриджах.

ЕЕ ПОХИТИЛИ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ. ВЫ НЕ ВИДЕЛИ НЭНСИ? САМЫЙ СТРАШНЫЙ КОШМАР РОДИТЕЛЕЙ. МЯСНИК СНОВА НАНОСИТ УДАР? НЭНСИ ЛИДДЕЛЛ ВСЕ ЕЩЕ ЧИСЛИТСЯ ПРОПАВШЕЙ БЕЗ ВЕСТИ. ЗАДЕРЖАН ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ ПО ДЕЛУ МЯСНИКА. ГДЕ НЭНСИ?

Я здесь, подумала она. Призрак на чердаке.

Тут она услышала шум мотора: к дому подъезжала машина матери. Она сунула в карман первую вырезку – ту, которой было всего два месяца, – и запихнула остальные обратно в чемодан, почти кубарем скатилась по лестнице и убрала ее. К тому времени, как мать вошла, Нэнси уже сидела за обеденным столом и рисовала новый узор с помощью спирографа. Она чувствовала, как щелкают крошечные пластмассовые зубчики, и наблюдала, как ручка петля за петлей создает черный цветок с множеством лепестков.

– Ты порезалась, зайка. – Мать наклонилась, чтобы протереть колено Нэнси носовым платком.

Только тогда Нэнси ощутила боль и увидела струйку крови, ползущую по ноге. Видимо, содрала кожу о лестницу.

– Я гналась за Тучкой и споткнулась на заднем крыльце, – сказала она. – Даже не заметила кровь.

– Будь осторожнее. Ты нам слишком дорога, и с тобой не должно ничего случаться.

Мать достала из пакета новую красивую блузку и показала ее Нэнси:

– Это для тебя. Раз уж ты так быстро растешь. Думаю, голубой цвет пойдет к твоим глазам.

Тем вечером, когда Нэнси должна была уже спать, она прокралась к платяному шкафу и достала из кармана юбки газетную вырезку. Откуда она знает Артура Пауэлла? Она была уверена, что знает его. Ее тело, ее мускулы его помнили. Она вгляделась в фотографии: маленький мальчик в деревянной тележке, которая вот-вот покатится под гору; молодой человек с бородой и светлыми глазами; прячущий лицо мужчина в окружении полицейских, с наброшенной на голову курткой. Вьющиеся волосы, длинные тонкие пальцы. Знакомая линия носа, форма губ.

Нэнси уже засыпала, и вдруг ее неожиданно осенило: трое одинаковых мальчиков, которых она видела по телевизору, – тройняшки из каталога. Мужчина на газетной вырезке выглядел как их повзрослевшая версия. Тогда же она сообразила кое-что еще, зажгла прикроватную лампу и проверила. Однако теперь, в восемь часов утра тридцать первого августа, он наконец заплатит за свои преступления. Восемь утра. Тридцать первое августа. Именно в это время ее родители устроили вечеринку с тортом и “Бэбичамом”.

* * *

– Правда же, Кеннет, голубой очень идет к ее глазам? – спросила мать.

– Да-да, очень, – ответил отец.

Они ужинали в гостиной: родители сидели со своими подносами на диване, а Нэнси на полу, по телевизору шли “Два Ронни”[9]. Нэнси наколола на вилку кусочек размякшего тоста с фасолью и поднесла ко рту. Помедлила и опустила вилку.

– Не хочешь есть, солнышко? – сказал отец. – Ты же любишь тосты с фасолью.

– Я уже сто раз говорила, что не очень их люблю.

Родители уставились на нее.

– Ты их с самого детства обожала, – сказала мать. – Так ведь, Кеннет?

– Если еще не с пеленок.

Нэнси отодвинула поднос: с нее довольно. Она сложила салфетку и продела ее сквозь серебряное кольцо с выгравированной буквой Н. Спроси их, подумала она. Спроси.

– Кто такая Нэнси Лидделл?

Мать ахнула.

– Откуда ты знаешь это имя? – пробормотал отец.

– Кто она? Я – это она? Я призрак?

– Призрак? – воскликнула мать. – Зайка, ты такая же настоящая, как и мы.

– Откуда ты знаешь это имя? – повторил отец.

Отступать было некуда.

– Чердак.

Его нож с грохотом упал на пол.

– Там опасно! Мы тебе столько раз говорили!

– Значит, ты там поранилась? – спросила мать. – И Тучка тут ни при чем?

Нэнси кивнула.

– Но это просто коленка. Никакой беды со мной не случилось.

– Мы не врем, зайка. Ты же знаешь.

– Мы ничего не скрываем друг от друга, – прибавил отец.

– Вот как, – сказала Нэнси, думая о фотографиях и вырезках, копившихся у них над головами многие годы. Два чемодана, доверху набитые вещами, которые от нее скрывали. Она представила, как чемоданы проламывают пол на чердаке, раскалывают потолок и падают на горчичный ковер.

Родители обменялись взглядами.

– Она была нашей первой дочерью, – сказал отец. – Она родилась, когда мы сами были еще детьми, в начале войны. Чудесная малышка, сроду никаких капризов… Было очень тяжело с ней расставаться, когда меня направили в Бирму. И вот я вернулся, она выросла и сильно изменилась, но характер остался тот же – она сразу поняла, кто я такой. Она знала, что я ее папа. Дочки моего приятеля его не узнали. А Нэнси – совсем другое дело. Подбежала ко мне, обняла за ноги и не хотела отпускать. Потом она подросла, и мы все вместе поехали в путешествие – по Испании, Франции, Корсике. В те годы Европа только начинала восстанавливаться. Нэнси была боевая девчонка. Ела улиток, каталась на горнолыжном подъемнике и училась спрашивать “Сколько стоит?” на четырех разных языках… Впитывала мир, как губка. А когда ей было двенадцать… – Голос