Книга вины - Кэтрин Чиджи

– Ваши дети?

– Просто дети. Воспитанники.

– Они будут расселены в семьи согласно вашему плану.

– И вы даете мне слово.

Пауза.

– Даю вам слово.

Телефон все еще звонил.

– Однако, – продолжала премьер-министр, – мы должны помнить, что они собой представляют. Должны иметь в виду, что они не такие, как вы и я. Да, они ценны, но они другие. Крайне важно сохранять хладнокровие в этом отношении. Надеюсь, я не ошиблась, назначив на должность женщину.

– Я знаю, что они собой представляют.

Премьер-министр взглянула на бледно-желтую розу в миниатюрной вазочке, стоявшей на столе. Каждый день розу заменяли свежей.

– Сорт “Осенний восторг”. Цветет почти весь сентябрь.

– Очень красиво, – сказала министр.

– Садоводство – отличное средство от переутомления. Сад, свежий воздух, короткий отдых за городом. Я вот люблю подняться повыше, чтобы взглянуть на вещи под другим углом. Недалеко от Чекерса есть холм, откуда открывается вид на много миль вокруг.

– Это чудесно, – сказала министр.

– Холм действительно может привести мысли в порядок.

– Да. Холм, именно. Благодарю вас, госпожа премьер-министр.

Винсент

Когда вечером машина высадила нас у “Капитана Скотта”, навстречу никто не вышел. Сначала мы думали, что придется позвать кого-то из матерей, чтобы они открыли ворота, но те распахнулись сами, когда мы их толкнули, и мы обнаружили ключ в замке изнутри. Мы помахали министру на прощанье и заперли за собой ворота.

– Есть кто? – позвал Лоуренс, озираясь в промозглом главном холле.

Старинные темные зеркала показывали нас со всех сторон. Одних.

Из кухни не доносилось ни звука. Не пахло жареной курицей, хотя был День курицы и на ужин мы всегда доедали остатки с обеда. В оружейной фарфоровые лошадки смотрели на обитый ситцем диван, а поникший филодендрон опустил свои пыльные листья. В библиотеке наши работы на тему Французской революции лежали там же, где мы их оставили, – сочинения о парижской толпе, рисунки штурма Бастилии. Лоуренс набросал портрет Марии-Антуанетты, и получилось очень неплохо – ее платье переливалось на свету, как у той дамы, которая первой жила в нашем доме.

– Есть кто? – крикнули мы. – Кто-нибудь дома?

Мы зашли в игровую, где на коврике стояла тарелка с недоеденными корками от сэндвичей, а на подоконнике – стакан скисшего молока. Уильям плюхнулся поперек кушетки и заявил:

– Мне вообще все равно, выберут они меня или нет.

Но мы с Лоуренсом знали, что это ложь. Мы видели, как он восхищался макетом деревни и цветным телевизором, как смеялся и хлопал в ладоши, глядя на часы с кукушкой.

– Возможно, у тебя еще есть шанс, – сказал Лоуренс.

Это тоже была очевидная ложь.

– Я не хочу, чтобы меня выбирали, – пробормотал я, и братья уставились на меня.

– Что? – переспросил Лоуренс.

Я посмотрел на него в замешательстве. Толкнул носком ноги тарелку с корками. Всю дорогу домой я собирался рассказать братьям о девочке в окне – правда собирался, – но что-то меня остановило. Страх сжал горло, пересиливая тягостное предчувствие. Я снова вспомнил, как они смеялись, когда я рассказывал, что Ночная мама навещала меня, пока я был в бреду. Как Уильям прыгал вокруг, корчил рожи, ухмылялся мне прямо в лицо. Он чокнутый! Он псих!

– Что ты имеешь в виду? – спросил Уильям.

Конечно, та девочка была просто игрой света. Призраком, которого я сам же и выдумал. Зачем упоминать о ней?

– Ничего, – сказал я.

– Но это странно звучит.

И, может, я бы объяснил – думаю, что объяснил бы, – но сверху раздался глухой удар, а за ним вскрик. Мы стремглав бросились наверх, обнаружили, что дверь в северное крыло распахнута настежь, переглянулись и вошли на территорию наших матерей.

Утренняя мама лежала на полу возле своей кровати, ее волосы были растрепаны, а халат сбился набок. В комнате стоял приторный запах чего-то перезрелого, как будто упавшие с дерева яблоки начали гнить, и мы увидели опрокинутую бутылку, из которой на паркет вытекали остатки липкой жидкости.

– Вот и вы, – сказала она и как-то развязно хихикнула. – У меня в глазах троится.

Я помог ей подняться – ее ладонь была мягкой и маленькой – и сесть на край кровати.

– Как думаете, мне разрешат мыть туалеты? Или до этого надо будет сначала дослужиться?

Еще один смешок.

– А где же Дневная мама? – спросил Лоуренс.

– Собрала вещи, – ответила Утренняя мама. – Уехала.

– Куда?

– В свой маленький домик? – спросил я.

– О да, наверняка, – сказала Утренняя мама, и мне не понравился ее тон. – Сидит себе перед пылающим камином с каким-нибудь питомцем на коленях и слушает Ричарда Клайдермана.

– Она же не могла просто уехать, – пробормотал Уильям.

Он побежал по коридору, чтобы проверить ее комнату, и мы вслед за ним: пусто. Засохшая икебана – папоротник и розы хрупкие, как бумага. На комоде ничего, кроме пыли. В гардеробе ничего, кроме старого дождевика.

В комнате Ночной мамы все было по-прежнему, только на полу валялись рваные чулки, а со стены пузырем свисал наполовину оторвавшийся плакат с балериной, которая неестественно изогнула ноги в нескольких местах. На подоконнике стояла мятая жестянка из-под конфет с осыпавшейся сахарной пудрой на дне.

Мы сами приготовили себе ужин – не курицу, а яичницу-болтунью, куда добавили слишком много молока и слишком мало масла. Мы все равно ее съели, соскребая пригоревшую водянистую массу со сковороды и надеясь, что с перцем будет получше. То и дело мы поглядывали на дверь столовой, ожидая увидеть матерей.

– Ты правда не хочешь к Флетчерам? – спросил Лоуренс.

Я пожал плечами:

– Они все равно меня не выберут.

Тягостное предчувствие не отпускало.

– Они выберут Лоуренса, – сказал Уильям, размазывая по тарелке остатки размякшей яичницы. – Лоуренс распустил нюни.

* * *

На следующий день, обнаружив в раковине пригоревшую сковороду, Утренняя мама позвала нас на кухню:

– Яйца надо постоянно помешивать. Вы что, вообще ничего не знаете?

Она вылила жирную воду, соскребла черную корку острым краем лопатки, яростно потерла дно металлической мочалкой, но пятна нагара остались. Поджав губы и раздувая ноздри, она швырнула сковороду обратно в раковину:

– На выброс. Как и все тут, собственно.

– Мы сегодня заканчиваем историю Французской революции? – спросил Лоуренс. – Я просто хочу знать, что случилось с Марией-Антуанеттой.

– Ей отрубили голову, – сказала Утренняя мама.

И ушла к себе, в северное крыло.

– И что нам теперь делать? – поинтересовался Уильям.

Лоуренс неподвижно застыл в дверях кухни, уставившись на пустое место, где стояла Утренняя мама.

– Учиться, наверное, – сказал я, и мы, как обычно, направились в библиотеку.

Было приятно снова взяться за работу, и я начал раскрашивать клуб дыма над своим рисунком