Книга вины - Кэтрин Чиджи

После того как швейцарский химик Фридрих Мишер впервые идентифицировал ДНК в 1869 году, такие ученые как Уолтер Саттон, Теодор Бовери и Феб Левен постепенно приблизились к разгадке тайны нашего организма. Еще в 1902 году, используя петлю, свитую из пряди детских волос, Ханс Шпеман разделил клетки эмбриона саламандры, чтобы создать идентичных близнецов – первую удачную копию позвоночного животного. Однако только британцу Аластеру Роучу удалось создать копию млекопитающего – кролика, который прожил шесть месяцев.

Доктор Роуч сажает нас, совсем маленьких, к себе на колени. Дайте-ка я вас посмотрю, мои крольчата. Прохладная рука на затылке.

Метод, усовершенствованный во время Второй мировой войны и переданный ученым антигитлеровской коалиции в соответствии с условием Гетеборгского мирного договора, позволил доктору Роучу в 1946 году создать в Британии первое поколение копий человека. Используя тот же исходный материал, в 1950 году он создал второе поколение и начал испытания новых препаратов для детей – препаратов, которые могли спасти жизни. В сотрудничестве с государством он основал приюты “Сикомор”, чтобы наиболее эффективно размещать выведенные им организмы. Несмотря на то что сейчас они все еще дети, к середине 1960-х годов выжившие члены обеих групп достигнут возраста, позволяющего им заботиться о последующих поколениях или выполнять другую черную работу, обеспечивая тем самым экономическую эффективность Проекта.

Как и все великие ученые, доктор Роуч вносил коррективы в свой метод, чтобы устранить трудности роста. На момент публикации он работает над поиском материала для третьего поколения копий и надеется, что это и будущие поколения послужат улучшению жизни всех британцев.

Выращенные в лабораториях, эти существа не могут считаться полноценными людьми и, следовательно, не могут обладать теми же правами, что и мы, – целесообразно было бы рассматривать их скорее как “обладающую сознанием материю”. Однако, поскольку физически копии в точности соответствуют настоящим людям, британские врачи могут с уверенностью ожидать поистине выдающихся прорывов в области медицины.

Под текстом была фотография мальчиков, выстроившихся в ряд, похожая на те фотографии, которые висели на задней стене библиотеки.

Все мое тело начало трястись. Я чувствовал, как у меня дрожит каждый зуб, каждый ноготь на пальцах рук и ног. Даже костный мозг в каждой кости.

– Смотрите, – сказал я.

Это было все, что я смог выдавить, но что-то в моем тоне заставило братьев оставить препирательства и опуститься на колени рядом со мной, на тряпичный коврик у моей кровати. Пока они читали, я крепко вжимал колено в узловатые лоскутки Филипа Коула. Я буквально ощущал, как новое знание поселяется в телах моих братьев, оседает в груди, застревает в горле. Лоуренс тихонько всхлипнул, а Уильям охнул, как будто его ударили.

– То есть… – начал он, – то есть… вот кто мы такие?

– Думаю, да, – сказал я.

– И доктор Роуч создал нас?

Я кивнул:

– Создал, чтобы использовать.

Лоуренс перечитывал статью, держа страницу перед самым лицом, словно ища что-то, что мы упустили, и машинально вертел в пальцах деталь “Моны Лизы” – фрагмент далекого пейзажа за ее головой. В конце концов он тяжело осел на пол.

– Мы ненастоящие?

– Мы копии кого-то настоящего, – сказал Уильям.

– Нашего отца, – прибавил я.

– Он вообще наш отец?

На этот вопрос я ответить не мог. Я дотронулся до записки Ночной мамы: Думаю, вы должны знать. Написано в спешке.

– Я хочу спросить Утреннюю маму, – сказал Лоуренс.

– Ее смена кончилась, – возразил я, но, произнося эти слова, уже понимал, что старые порядки, старые правила больше не действуют.

* * *

Мы постучали в дверь северного крыла и подождали, а когда Утренняя мама не ответила, забарабанили кулаками. Наконец мы услышали шаги, и дверь открылась.

– Ну? – спросила она, держа в руке стакан с чем-то светло-коричневым. На ней не было халата, только юбка и блузка. – Кто-то сломал ногу? В доме пожар?

Я баюкал ноющую от ударов руку.

– Мы знаем, – сказал Уильям.

– Знаете? Что знаете?

Я протянул ей страницу 504. Наверное, я ждал, что она станет все отрицать или вырвет у меня улику, твердя, что нечего забивать голову ерундой. Но она поколебалась и взяла страницу так бережно, словно принимала подарок. Прочла записку Ночной мамы на полях, тихо вздохнула и жестом пригласила нас следовать за ней. Я заметил, что подол ее блузки сзади выбился из-под пояса и чулок на ней нет. Я никогда не видел ее без чулок, и вид ее бледных, как личинки, голых ног почему-то заставил меня напрячься.

Она выключила телевизор и расчистила на стеклянном столике место для стакана. На заляпанной следами пальцев столешнице мы увидели кучу вещей, совершенно нелепых в гостиной: щетка со спутанными прядями рыжеватых волос, резиновая перчатка с дырявым пальцем, скомканное полотенце, деревянная ложка, маленькая стопка одежды, требующей глажки, баночка талька “Английская лаванда” от “Ярдли” – мы покупали ей этот тальк каждое Рождество на деньги, которые она сама же нам и выдавала. Шторы задернуты, воздух в комнате был затхлый. Телефон с натянутым до предела шнуром стоял на полу.

– Это правда? – спросили мы. – Мы сделаны из кого-то другого?

– Все сделаны из кого-то другого.

– Но наш отец нам не отец? Мы – это он?

Она потерла потрескавшиеся губы и снова вздохнула.

– Сейчас уже неважно, но нет, вы – не ваш отец. Мы предприняли для этого все возможное.

Ее взгляд метнулся к Уильяму, и она сделала большой глоток из своего стакана. Да, сказала она, доктор Роуч действительно создавал копии людей, но здесь нет ничего постыдного, совсем наоборот. Мы должны быть…

– Значит, он создал нас, чтобы использовать, – перебил Уильям.

Утренняя мама жестом остановила его: она не желает слышать ни единого упрека в адрес доктора Роуча, этот человек гений, почти бог, и он подарил нам жизнь, настоящую жизнь. Разве мы бы предпочли не существовать?

Мы свыкались с этой мыслью, пока она доливала себе еще из бутылки с надписью “Бейлис”.

Первые два поколения были главной надеждой нации, продолжала она. Это был шанс испытать новые препараты для детей на живых людях. Двойни, тройни и четверни – все они выросли в приютах, где их научили самым важным вещам: бережливости, трудолюбию, хорошим манерам, нравственным идеалам. Пусть у них не было родителей в традиционном смысле слова, но были десятки братьев и сестер, и в то время, когда многие британские дети жили среди руин разбомбленных городов, мальчики и девочки из “Сикомор” ни в чем не нуждались. Ни в чем существенном.

– А более поздние копии? – сказал я. – Они – мы – тоже главная надежда нации?

Она растерянно посмотрела на меня.

– Ну конечно. Вы можете избавить детей