Книга вины - Кэтрин Чиджи

– Она шла по нашей улице в школу, – подхватила мать, – как и каждый день. Она должна была иметь возможность ходить в школу, а не… – Она осеклась.

– Артур Пауэлл, – проговорила Нэнси, и мать вскрикнула, словно обожглась.

– Мы не произносим его имени в этом доме, – сказал отец.

– Никогда, – подтвердила мать.

По телевизору Ронни поменьше взял в руку оливку и заявил: “Вот такого размера”, а Ронни повыше спросил: “Правда?” Нэнси посмотрела на недоеденную фасоль на своей тарелке, на лужицу яркого соуса.

– И мы устроили вечеринку в тот день, когда его повесили.

– Разве ты можешь нас за это винить? – сказал отец.

– Все эти бумажные цепочки и ленты серпантина. Сладости, эклеры. Настоящий “Бэбичам”. Ничего не помогло.

Он вздохнул:

– Нет, не помогло.

Трехъярусный торт, выброшенный в мусорный бак, сломанные изящные завитушки.

Квартет по телевизору пел о какой-то Джейн – шутнице и баловнице, чудачке и гордячке. Нэнси бессмысленно смотрела в экран.

– Кто я такая? – спросила она наконец.

Родители снова обменялись взглядами.

– Много лет, – осторожно начал отец, – мы не хотели другого ребенка. Мы не могли рисковать еще раз. Мы переехали и сменили имена – люди были слишком назойливы, подпитывались нашим горем, и мы решили покончить с прошлым. Но в то же время… мы очень любили ее и хотели, чтобы она вернулась. В доме было слишком тихо, слишком пусто, как бы мы ни заполняли его вещами. И вот появилась ты.

– И вы назвали меня ее именем и стали одевать в ее одежду. Сказали мне, что я люблю тосты с фасолью, хотя я не люблю. Фотографировали меня как ее.

– Вы так похожи, – сказала мать. – Ты наше чудо.

Нэнси подошла к деревне и присела на корточки, чтобы прочитать названия улиц.

– Черч-лейн. Вот где вы жили. Вот где он ее похитил.

Родители не отрицали этого.

Ронни повыше притворялся, что у него плохая память и он не может вспомнить собственное имя. Он доставал из карманов всевозможные предметы, которые должны были ему помочь, – завязанный узлом носовой платок, кирпич, молоток. Зрители хохотали без умолку.

– Какой дом? – спросила Нэнси.

– Номер тридцать три, – пробормотал отец.

Там стояла миниатюрная фигурка девочки с длинными черными волосами, в нарисованной школьной форме, она закрывала за собой калитку, возвращаясь домой.

С другого конца к деревне подступал густой лес. Нэнси провела рукой по верхушкам деревьев, и ветви задрожали.

– Разве мы неправильно поступили? – сказала мать. – Когда у нас появилась ты?

– Ты ведь не винишь нас? – поддержал ее отец.

В этот момент телезрители покатились со смеху: Ронни повыше начал заменять забытые слова словом банан.

– Мальчики из каталога – его сыновья. И вы возьмете одного из них.

Родители, сидевшие бок о бок на диване в моющемся чехле, кивнули. Они просто хотят добиться справедливости. Отнять то, что отняли у них. Это честно, правда же?

* * *

Когда та женщина привезла мальчиков, Нэнси опять велели спрятаться в платяном шкафу. Она слышала, как гости восторгаются деревней, жужжащими поездами и часами с кукушкой. Если они говорили все сразу, она различала три голоса, но не могла определить, кому какой принадлежит – кто Лоуренс, питающий особую любовь к животным, кто Винсент, который проявляет выдающиеся способности к столярному делу, и кто Уильям, жизнерадостный и разносторонний мальчик. Один сказал: В больнице пожар, а другой – или, возможно, тот же самый – поделился интересными фактами об угле. Когда они перешли в столовую, Нэнси развернула свой сэндвич с сыром и маринованными овощами – он был слегка черствым, но мать обещала оставить ей кусочек рулета, – и единственным звуком в тишине стал звон часов с кукушкой, бьющих половину второго. Она играла на своем воображаемом пианино на задней стенке шкафа, пока не обратила внимание, что левый указательный палец двигается и выстукивает тихие ноты почти сам по себе. Она прижала его к щеке: теплый. Живой. Язык защипало – так хотелось закричать, но она встала на колени и принялась считать пуговицы на одежде. Сегодня их было сто восемь, на одну меньше, чем обычно. Возможно, одна оторвалась, закатилась в носок туфли или упала в карман. Нэнси попробовала считать с другого конца, и на этот раз получилось сто семь.

Когда мальчики вернулись в гостиную, разговор зашел об их увлечениях, о кошках, которые живут в дикой природе, и о том, что их отец хорошо играл в крикет, но они ни словом не обмолвились о том, что он умер. Поезда снова зажужжали, и один из мальчиков выкрикнул: Мы никогда ее не найдем! Она потерялась! – а потом – возможно, тот же самый мальчик, а возможно, и другой – пожаловался: Он бросил собачку в лес. Раздался глухой удар, кто-то вскрикнул, кто-то зарычал, и через несколько секунд отец сказал, что они с братом тоже любили подурачиться (Нэнси и не знала, что у него есть брат), а мать предложила всем газировку.

Наконец входная дверь со щелчком закрылась, и она снова услышала разговор родителей из гостиной.

– Меня сейчас вырвет, – сказала мать.

– И ведь сцепились прямо у нас на глазах, – отозвался отец. – Гниль-то быстро вылезла.

– Зато теперь мы знаем, кого выбрать.

– Ей-богу, я бы прямо сегодня это сделал. Я уже представлял, как прижимаю эту мразь к полу, коленом на горло, а потом ножом – раз, два, три…

– Знаю, знаю, но давай все сделаем как следует. Растянем процесс, как он растягивал. Фу, что они тут трогали? Принесу ведро и тряпку.

– Скорее уж, что они не трогали.

На время воцарилась тишина, потом отец спросил:

– А может, всех троих? Окажем миру большую услугу.

Чуть погодя мать, уже вернувшаяся в гостиную, ответила вполголоса:

– Про одного мы можем объяснить. Взбесился, мы не могли его урезонить, он сбежал, и его больше никто не видел. Но про троих?

Отец тяжело вздохнул.

– Схожу выпущу ее.

Послышались его приближающиеся шаги.

– Все кончилось, солнышко, – сказал отец, но она осталась на месте. – Нэнси, все кончилось, – повторил он.

Она выползла и поднялась на ноги, и его лицо выглядело как обычно, и она не могла понять, что имели в виду родители, когда говорили ножом – раз, два, три, и окажем миру большую услугу, и растянем процесс, как он растягивал, но знала, что ничего хорошего.

– Какая ты грязнуля. – Отец попытался счистить кусочек маринованного огурца с ее блузки, хотя отскрести его было невозможно, матери придется замачивать блузку. – Мы тебе