Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

судорожно, как вдыхают перед прыжком в воду, и не выдохнула до конца. Я подался вперед на стуле. Два с лишним часа до этого она спала ровно, глубоко, отсыпаясь за трое суток разом, а теперь брови сошлись, губы дрогнули, и она отвела голову вбок. Пальцы поверх одеяла сжались, собирая ткань в комок. Артем в своем углу подобрался и посмотрел на меня.

Я поднял ладонь: ждать. Нити нужно было дать налиться. Артем опустился обратно на край стула и больше не отрывал от меня глаз, ожидая знака.

Нить над изголовьем оживала. Тонкий бледный волос утолщался, набирая изнутри тусклый ровный свет, и по нему, от стены к спящей, пошел ток: медленные волны, одна за другой.

С каждой волной баронесса вздрагивала. Она уже металась головой по подушке, губы шевелились, и вдруг она вскрикнула, невнятно, надорванно, одним горлом:

— Не смейте… я не…

Артем приподнялся. Я покачал головой и встал сам.

Нить уже была в палец толщиной, и светилась так, что я видел ее сквозь монокль во всех подробностях: витую внутреннюю структуру, ровный шаг волны. Входила она в спящую у основания шеи, чуть выше ключиц, и на моих глазах каждая волна, дойдя до конца, растекалась по ней бледной рябью, от плеч к вискам. По такой не то что мотылек, по такой слепой прошел бы, держась рукой.

Я обошел кровать и встал так, чтобы нить легла вдоль моего взгляда. Она уходила в стену под небольшим углом вниз и вправо, к югу и чуть к востоку, и на всем видимом через монокль отрезке не имела ни одного изгиба.

Вторая волна была хуже первой. Баронесса замотала головой, волосы разметались по подушке, и сквозь стиснутые зубы пошли слова, рваные, без начала:

— … не брала… слышите, я не… уберите его…

Артем стоял уже у изголовья, с полотенцем в руках, и смотрел на меня, не мигая. Ждать дальше было и незачем.

— Оставайтесь при ней, — сказал я Артему вполголоса. — Но не будите: сон должен идти, пока я не возьму след, иначе все зря.

Артем кивнул и пересел ближе к кровати, на самый край стула.

— Сколько это продлится? — спросил он. Голос был ровный, но полотенце он перекручивал в руках. — В прошлый раз она металась до четырех.

— Столько и продлится.

— Понял.

Одет я был в уличное, оставалось взять внизу пальто. Часы лежали в жилетном кармане, где им и полагалось. Сему будить не пришлось: когда я вышел в коридор, он уже стоял в дверях своей комнаты, в куртке и с шапкой в руке.

— Идем? — просто спросил он.

— Да, а лучше бежим.

Внизу я снял с крюка пальто и быстро завязал ботинки.

Мотылек сидел на своей полке, сложив крылья, тускло отблескивая в темноте. Я подставил ладонь, и он перелетел на нее сам, перебирая тонкими лапками.

При свете лампы я осмотрел его. Крылья развернулись и сложились чисто, без заеданий, усики ходили свободно. Заряда в нем стояло чуть больше половины, но на ночь этого хватило бы с запасом.

У входной двери нас ждал Хоня. Он сидел на нижней ступеньке лестницы, обернув лапы хвостом, и всем видом выражал готовность.

— Нет, — сказал я. — Ты остаешься. В доме гости, дом сторожить надо.

Хоня подумал, признал довод весомым и перетек с лестницы на прилавок, на свой пост: уселся мордой к двери, поджал лапы.

Мы выскочили на улицу и Лавка через их с мотыльком линию связи показала ему нить, выходящую из стены второго этажа. Мотылек развернул крылья, качнул усиками раз, другой, поймал ток. Крылья дрогнули и он устремился вперед.

[Взял. Чисто взял, милый. Идите.]

Небо к этому часу расчистилось, показались звёзды, мокрая после дождя набережная отблескивала под фонарями, и шаги по ней в ночной тишине казались громче всего города.

Мотылек летел вперед в двух метрах над мостовой. Крылья его в свете фонаря отливали старой бронзой. Нить я больше не видел, но был уверен, что он идет четко по ней.

За мостом мотылек взял правее, срезал угол через безлюдную площадь и повел нас прочь от набережной, в глубину города. Пошли улицы центра: конторы с темными окнами и зеркальные витрины, помутневшие от ночной сырости.

Вывески, которые днем кричали, зазывая клиентов, ночью висели молча, отяжелевшие от дождя. Один раз навстречу попался ночной обход: двое стражников с поднятыми воротниками шинелей прошли мимо, оглядев нас без особого интереса. Приличный господин с работником, идущие по своим делам, ночным патрулям в этом городе были не в диковину.

На повороте у водоразборной будки мотылек ушел вперед сильнее обычного и пропал: улица дальше загибалась, а фонарь на углу не горел. Мы встали.

— Упустили, — сказал Сема шепотом.

— Не упустили. Он вернется.

Мотылек вернулся через полминуты, вынырнув из темноты низко, над самой грязью, покружил над нами и снова ушел вперед.

Шли мы быстро, почти не разговаривая. Центр побыл и кончился незаметно: дома пошли ниже, в два этажа, потом в один, штукатурка на фасадах облупилась до кирпича, вместо витрин потянулись глухие заборы с калитками.

Фонарей стало меньше, и горели они здесь тусклее. Пахло печным дымом, а от углов, где в кучи у заборов сваливали помои, тянуло кислым. В одном окне на всю улицу горел свет: кабак, из-за двери глухо доносился одинокий пьяный голос, тянувший какую-то заунывную песню.

[Милый, а ведь мы с тобой в этих краях ни разу не были. Сто с лишним лет стою, а до сюда дела не доходили.]

«И не удивительно. Клиентов тут у нас нет».

Где-то за заборами взлаивали и умолкали собаки. Мостовая кончилась: под ногами пошла грязь, истоптанная за день в кашу, и колдобины держали дождевую воду, тускло отблескивая в редких огнях.

Мотылек летел все так же ровно, не петляя, след был явно четкий и ясный. На перекрестках, где улица уводила нас в сторону, он останавливался и чуть кружил на месте, невысоко, терпеливо, пока мы не нагоняли.

— Далеко забрались, — сказал Сема. — Это ж какой конец города. Тут вроде и нет ничего, склады одни.

— Сейчас узнаем.

Мотылек свернул в последний раз, и улица, кривая и узкая, вдруг раздалась и уперлась в стену.

Стена была высокая, метров пять, старой кирпичной кладки, побеленная понизу и черная поверху от копоти и лет. По гребню ее, влажно поблескивая, торчали вмурованные осколки