Стать хищной птицей - Кира Брайан

О чувствах напоминала его семья, которую он собрал собственноручно. Эта семья держится обособленно от всей грязи, которая происходит в городе. Птицы были главной гордостью Сокола и единственной ценностью, о которой принято молчать. Сокола тешила мысль, что эти люди рядом с ним и есть то, чего ему не хватало все это время. Они – кусочки мозаики, которые дополняют его сердце и душу. Идея приехать на речку пришла в голову благодаря Сизому, который проговорил об этом всю последнюю неделю из-за аномальной жары. Сокола и самого посещала эта мысль, но когда она сопровождалась тем, что за ними все еще по пятам кто-то ходит, то не была такой уж красочной и беззаботной. Теперь же, когда все закончилось, он мог позволить себе тишину и спокойствие в компании Птиц.

Сорока, Чиж и Сизый с разбега плюхнулись в речку, чтобы вдоволь наплескаться в прохладной воде. Они были похожи на крохотных воробьев, что моются в свежей луже и радуются тому, что выдалась возможность почистить перышки. Сорока брызгалась во все стороны, из-за чего Чижу в глаза попала вода, и он начал ворчать, отойдя в сторону.

Уже вечерело, и поэтому на речке никого, кроме Птиц, не было. Это место полностью принадлежало им, пока не надоест. Здесь и сейчас они могли позволить себе быть шумными и счастливыми, ведь пока что все в порядке. Пока Сокол разводил огонь в мангале, Глухарь и Щегол насаживали куски мяса на шампуры. Это не заняло много времени, и после Сокол тоже отправил их развеяться, пока сам готовил еду. В воду Щегол не хотел, или, возможно, дело было совершенно не в воде, поэтому он принял приглашение Глухаря прогуляться с Плюшей вдоль берега. Собака бежала впереди и прыгала за каждой встречной бабочкой или мухой, чем забавляла Щегла. Глухарь молчаливо шел рядом и мягко улыбался алому закату.

– Получается, все закончилось? – Щегол посмотрел на Глухаря.

– Нас впереди ждет август и заклятый враг Сокола, а что уж с нами будет потом, мне и воображать не вздумалось. – Глухарь сорвал колосок и зажал его между зубов.

Русло речки заворачивало куда-то за холм, а перед Щеглом и Глухарем предстало поле, что пестрело всевозможными цветами и травами. Заметив такое раздолье, Плюша со всей скорости бросилась прыгать по траве, словно олененок, а Глухарь со Щеглом сели на землю, наблюдая за ней. Издалека был слышен визг Сороки и смех Сизого, что эхом разносились по всей местности.

– Почему не с ними? Тебе бы веселиться да беситься, а не со мной тут сидеть. – Глухарь повернулся к Щеглу. – Мне казалось, вы хорошо сблизились.

– Думаю, с Сизым мы и в правду подружились. С Сорокой и Чижом труднее. Намного труднее. – Щегол прикрыл глаза, встречая теплый ветерок. – А здесь я потому, что иногда хочется тишины, чтобы привести мысли в порядок.

– Тебя что-то тревожит?

– Слишком многое. – Щегол усмехнулся. – Я боюсь своей слабости.

– Слабости не нужно бояться. Можно или принять ее, или бороться с ней. – Глухарь задумчиво почесал подбородок. – Гораздо труднее с силой. Люди чувствуют себя богами, всемогущими судьями, когда им удается дотронуться до величия и власти. Нужно иметь твердый характер, чтобы совладать с этим. Слабость не приговор, а лишь предлог, чтобы стать сильнее.

Щегол кивнул и упал на спину, соприкасаясь с полем всем телом. Трава была мягкой, словно пуховое одеяло, что окутывало со всех сторон. Щегол не мог перестать думать о Бульбе, мужчине, что выдавал себя за Германа Жукова. Он был прямым напоминанием слабости, с которой не смог справиться по истечении стольких лет. Даже не зная всей истории об их с Соколом общем прошлом, Щегол видел, что одно и то же событие превратило одного в мушку, которая доживает остатки дозволенного, а второго в хищника, что грызет себя за случившееся. Щегол провел руками по поверхности земли, царапая руки о траву. Хотелось провалиться в эту бездну, как Алиса падала в колодец в сказке.

– Есть еще кое-что, о чем я хотел у вас спросить. – Щегол повернул голову на Глухаря. – Вы были в комнате Сороки?

– Слишком давно, – Глухарь улыбнулся. – Настолько давно, что она тогда еще не была той, кем стала.

– Почему она никого не пускает к себе? У нее такая красивая комната и такие рисунки, что их можно как книгу читать. – Щегол поднял руки к небу. – Я случайно зашел, так она чуть не прибила меня дверью.

– А сам как думаешь? – Глухарь улыбнулся, словно уже знал ответ.

Почему-то Глухарь решил, что Щегол сможет сам найти ответ на этот вопрос. Ему захотелось вспылить, ведь если бы он знал ответ, то не пришел бы с этим вопросом к Глухарю. Но, припомнив эту довольную улыбку на его лице, Щегол подумал, что все должно быть на поверхности. Щегол прикрыл глаза, стараясь найти правильный ответ для этой загадки. Сорока действительно охраняла свою комнату, точно сторожевая собака. Она готова была вгрызться в горло тому, кто заберется на запрещенную территорию. Проводя эту параллель, Щегол пришел к выводу, что комната и все, в ней находящееся, для Сороки являются чем-то ценным и значимым. Чем-то, что больше никто не должен видеть, чем-то личным.

– Там есть что-то дорогое ей? Что-то личное?

– Комната и есть это личное. На стенах ее переживания и мысли. Все, что она не может вынести во внешний мир. – Глухарь прокрутил соломинку между пальцев. – Ее комната – ее душа, куда она тоже никого не впускает.

Щегол поджал губы. Если комната Сороки была такой красочной и по-детски забавной, неужели и внутри она точно такая же, раз это и есть ее внутренний мир? Стало смешно, ведь звучало это так глупо. Зачем строить замки и дворцы, когда в конечном итоге ты вынужден их прятать глубоко внутри, чтобы, не дай боже, кто не разрушил их. Зачем огораживать прекрасное чем-то колючим и грубым, если никто так никогда и не узнает об этих красотах? Издалека раздался крик Сокола о том, что еда готова и все могут собираться на ужин к «буханке».

Там уже Чиж, Сорока и Сизый уминали мясо, накрывшись банными полотенцами. Похолодало, и теперь они мерзли, дрожали от слабого ветерка и все так же смеялись из-за того, что у Чижа стучали зубы, а у Сороки посинели губы от холода. Сизый стоял между ними как ни в чем не бывало, все такой же задорный и жизнерадостный, лишь только кончики его пальцев слегка