Я - Красный сын - Николай Миронов

— Не паясничай.

— Да, сам.

Лебедев затушил сигарету и постучал листами по краю стола.

— И ты понимаешь, что здесь написано?

— Ну, это ведь я написал.

— Петров! — он повысил голос. — Я не про технику говорю. А про последствия.

Я пожал плечом.

— Если оставить всё как есть, у вас это полезет дальше. Если тронуть сейчас, придётся дёргать сборку, испытателей и часть уже собранных изделий. Люди этого не любят. Но иначе вы всё равно заплатите, только позже и дороже.

Лебедев несколько секунд смотрел на меня молча.

Потом встал.

— Сиди здесь. И жди.

И вышел.

Ждать пришлось почти пятнадцать минут. Этого времени хватило, чтобы я услышал шаги в коридоре, звонок внутреннего телефона в соседнем кабинете, короткий разговор за дверью и один знакомый голос — Расплетина.

Когда дверь открылась, Лебедев уже не заходил первым. Сначала вошёл Расплетин, потом он.

Я поднялся.

— Садитесь, — сказал Расплетин.

На этот раз без длинного введения. Он сел напротив, положил на стол мои записи и сразу указал на середину листа.

— Итак, Иван… Разговоры о тесной компоновке уже были. Сборка ворчит на проход, испытатели грешат на лампы, лаборатория — на питание. Почему я должен дёргать людей из-за вашей версии, а не отложить её в ту же папку?

— Потому что здесь не одна жалоба снизу, а повторяемость по нескольким изделиям, собранным по одному шаблону, — ответил я. — Не один и тот же дефект, а одинаковое поведение после прогрева. Плюс сегодняшняя переделка маршрута сразу ослабила уход на стенде.

Расплетин кивнул, но без всякого одобрения.

— Хорошо. А если это совпадение? Или частная ошибка одного участка?

— Тогда мы зря переделаем несколько жгутов и потеряем день. Если это не совпадение, а повторяемая схема, и мы дальше будем чинить по одному стенду, потери выйдут больше и полезут уже по другим изделиям.

Он постучал пальцем по листу.

— Хм-м… То есть вы предлагаете не красивую версию, а дешёвую проверку гипотезы…

— Именно так.

Лебедев стоял у окна и тоже слушал внимательно.

Расплетин снова взял лист.

— Что ж, стоит отдать должное. Написано хорошо. Без лишнего мусора. Хотя язык у вас, конечно, слишком взрослый для вашего возраста.

— Это недостаток?

— Смотря для кого. Для меня пока терпимо.

Он перевернул лист, на секунду задумался и вдруг спросил:

— Иван, вы понимаете, что сделали сегодня на самом деле?

— Указал на повторяемость.

— Вы указали на место, где частная поломка начинает превращаться в системную. Это уже другой уровень разговора. И интеллекта…

Он встал, подошёл к телефону на краю стола и набрал внутренний номер. Всё это произошло без лишней суеты.

— Николай Петрович? Да. Это Расплетин. Нужен краткий разбор по узлу сопровождения. Сегодня. Сейчас. Позовите Соколова, Анну Сергеевну и Фёдора Михайловича… Да.

Он положил трубку и повернулся ко мне.

— Через двадцать минут будет внутренний разбор. Ваш текст я пока оставлю у себя.

— Понял.

— И ещё, Иван. Говорить будете только если спросят. Не пытайтесь блеснуть. Излагайте только то, что проверили и можете защитить.

— Так точно.

Расплетин ещё раз посмотрел на мои записи.

— И ещё одно…

— Да?

— Если это подтвердится на остальных изделиях, с завтрашнего дня у вас прибавится работы. И внимания тоже. К этому, надеюсь, вы готовы.

— Постараюсь соответствовать.

— Постарайтесь.

Он вышел первым. Лебедев задержался на секунду и посмотрел на меня уже иначе, чем утром.

— Стоило догадаться, — сказал он тихо. — Ты всё-таки решил не жить тихо.

— А это вообще было возможно?

— Здесь? — Он усмехнулся. — Тихо здесь живут только те, о ком никто не помнит.

На разборе всё прошло куда суше, чем мне представлялось.

Соколов коротко доложил по стенду. Анна Сергеевна — по шаблону и второму проходу. Фёдор Михайлович подтвердил повторяемость по журналам. Я говорил всего дважды — когда Расплетин попросил показать, где именно сходятся монтаж, прогрев и приёмка, и когда пришлось коротко объяснить, почему локальная замена блока не решает общей причины.

Никто не ахал. Никто не смотрел на меня как на чудо. И именно это было хорошим знаком. Люди здесь слушали не возраст, а логику.

К концу разбора Расплетин сказал только одно:

— Исправления по уже собранным изделиям — провести. Шаблон — править. Для этого узла ввести обязательный прогон после рабочего прогрева. И отдельно свести всё, что уже всплывало по соседним стендам. Мне на стол — завтра к вечеру.

Потом он перевёл взгляд на Лебедева.

— Петрова пока оставьте в секторе и предоставьте ему материалы по нескольким узлам. Мне нужны ещё результаты.

— Понял, — ответил Лебедев.

Результаты? Посмотрим.

*

Когда мы вышли в коридор, Лебедев молчал почти до самого поста.

— Что не так? — спросил я наконец.

— Ты ещё спрашиваешь… — он пожал плечом. — Фамилию твою сегодня услышали дальше, чем ты думаешь.

— Что в этом плохого?

— Зелёный ты ещё, Ваня… Очень советую тебе не решить раньше времени, что ты здесь незаменим.

В лаборатории ещё горел свет. Кто-то правил схемы, кто-то возился у вскрытой стойки, кто-то уже переписывал монтажные замечания начисто.

Я задержался у двери на секунду.

День вышел полезнее, чем я рассчитывал. Но это было только начало. Вопрос теперь был в другом: не обернётся ли такой быстрый подъём ошибкой, которая будет стоить мне слишком дорого?

Глава 27. Масштаб

Следующий месяц слился в один длинный, плотный отрезок времени, пропитавшийся канифолью, табаком, чернилами, горячим лаком и чужой усталостью. Утром — сектор, днём — сборка, ближе к вечеру — испытания, потом снова сектор, потом комната во втором корпусе, где я падал на стул уже не от усталости, а от того, что голова продолжала работать даже в тишине, и не всегда удавалось сразу заставить её замолчать.

Разумеется, меня не сделали ни местным гением, ни чьим-то любимцем. И это, пожалуй, было к лучшему.

Сначала на меня смотрели как на занятную аномалию. Потом — как на полезного юнца, которого можно сунуть в грязный узел, где все уже переругались. Затем фамилию начали произносить без усмешки. Не «этот киевский мальчик», а просто: «Петров, это уже смотрел?», «Иван, глянь сюда», «Вань, у тебя глаз не замылен, подскажи».