Я - Красный сын - Николай Миронов

И как раз в этот момент линия на экране дрогнула.

Незаметно для обычного глаза. Для моего — вполне.

— Вот, — указал я. — Пошло.

Расплетин шагнул ближе. Лебедев подошёл с другой стороны. Соколов уже не смотрел на меня — только на экран.

Я положил палец на монтажный лист.

— Вот здесь силовой жгут идёт слишком близко к сигнальному. На холодную это ещё давится. После прогрева меняется фон, изоляция, паразитная связь — и канал начинает плыть. Не обязательно это единственная причина, но начинать надо отсюда. Вскройте кожух. Временно отведите силовой жгут наружу и пустите его в обход, подальше от сигнального. Просто как пробу.

Соколов ещё секунду стоял неподвижно.

— Мы уже думали про монтаж, — сказал он.

— Думали, но не проверили, так? — ответил я.

Он мрачно посмотрел на меня, потом коротко бросил технику:

— Ключ. И не стой столбом.

Через три минуты стенд был раскрыт. Ещё через пять жгут отвели в сторону временно, почти на живую нитку. Запустили снова. И, конечно, подождали.

Линия на экране поплыла куда позже и заметно слабее.

Старик в очках тихо выругался.

Соколов выпрямился, посмотрел на меня уже без вражды, но и без всякой симпатии.

— Значит, не лампы… Хм! И не только питание, — сказал он.

— Питание я бы всё равно добил до конца, — ответил я. — Но основное сидит здесь. Компоновка лезет в канал.

Один из техников фыркнул. Лебедев впервые за всё утро усмехнулся открыто. Даже Расплетин позволил себе едва заметно дрогнуть лицом.

Соколов мрачно кивнул.

— Ладно. Твоя взяла.

И это, пожалуй, было лучшей похвалой, на которую я мог здесь рассчитывать.

Расплетин, явно в приподнятом настроении, посмотрел на часы.

— Ну… На сегодня достаточно. Лебедев, оформите ему временное место в секторе и доступ к материалам по стенду. Но не ко всему, — добавил он, переведя взгляд на меня. — Для начала к тому, что потребуется.

— Понял, — ответил Лебедев.

— Соколов, — продолжил Расплетин, — завтра с утра дадите ему полный разбор по узлу и всё, что накопилось по сбоям за последние две недели. Пусть смотрит.

Соколов явно хотел поспорить, но передумал.

— Хорошо.

Расплетин собрал листы, потом посмотрел на меня снова.

— Петров.

— Да?

— Здесь вас никто не будет нянчить. И восхищаться тоже не станет. Если полезны — останетесь. Если нет — ошибку исправят быстро. Вам это понятно?

— Более чем.

— Отлично. Тогда работайте.

Он вышел первым. За ним будто бы ушла и лишняя возможность болтать.

Лебедев закрыл за ним дверь и повернулся ко мне.

— Значит так, Петров… Комнату тебе предоставят во втором корпусе. Подъём в шесть тридцать. В восемь уже здесь. Опоздаешь один раз — запомнят. Опоздаешь второй — вылетишь.

— Сурово.

— А ты как думал? Это тебе не кружок радиолюбителей.

Он протянул мне временный пропуск — серую карточку с печатью и шифром сектора.

— И ещё, Петров… Не воображай, будто первое попадание в точку делает тебя местным гением. Здесь каждый второй умеет то, за что в другом месте тебя на руках бы носили.

— Это замечательно. Значит, мне будет не скучно.

Лебедев покачал головой.

— Вот за это тебя и хочется заранее пристрелить. Один твой вид… Эх. Ладно. Пошли, покажу, где ты теперь будешь жить.

Тон у него был уже не таким сухим, как раньше. Не дружеским, конечно. Но и не чужим.

*

Когда мы вышли из лаборатории, по коридору уже тянулись утренние запахи столовой — хлеб, каша, крепкий чай.

Во втором корпусе было проще. Уже не витрина КБ, а рабочее нутро. Узкие коридоры, запах свежей краски на подоконниках, штукатурки и лака. Здесь жили, а не демонстрировали уровень ведомства.

— На первое время хватит, — сказал Лебедев, когда мы остановились у двери с номером. — Комната маленькая, зато своя. Вещи потом принесут.

Он открыл дверь ключом.

Внутри всё было просто: железная кровать, тумбочка, стол, два стула, шкаф и умывальник с эмалированным тазом. На подоконнике стояли графин с водой и гранёный стакан. У стены — батарея, всё ещё тёплая после ночи.

Ничем не хуже моего прежнего места обитания. Хотя, здесь явно было светлее.

— Осмотришься, приведёшь себя в порядок и через сорок минут — обратно в сектор, — продолжил Лебедев. — Столовую покажу по пути. На сегодня с тебя хватит впечатлений.

— Понял.

Он задержался у двери, будто хотел что-то добавить, но всё же сказал проще:

— Послушай… Иван. Не дёргайся раньше времени. Здесь сначала долго смотрят, а уже потом решают, и часто очень быстро.

— Я понимаю. Мне интересно… А если бы я ошибся у стенда?

Лебедев пожал плечом.

— Тогда прожил бы в этой комнате дня три. Максимум четыре. Потом бы тебя отправили обратно, а мы бы забыли твою фамилию уже через час.

Это прозвучало спокойно, почти буднично. Зато честно.

— Честный подход.

— А тебе сейчас только это и полезно.

Он ушёл, а я остался один.

Несколько секунд я просто стоял посреди комнаты, не двигаясь. За окном светлело подмосковное утро. Где-то внизу хлопнула дверь. В соседнем коридоре кто-то негромко выругался на заевший замок. Из дальнего крыла донёсся металлический стук. Люди двигались быстро, с папками, с футлярами приборов, с рулонами бумаги под мышкой.

Никто не болтал просто так. У каждого было своё дело. Но при этом всем были полны жизни.

Словно идеальный, живой организм.

Мне это нравилось. Это давало стойкое ощущение, что будущее будет светлым, и достижимым. Даже небо в этом месте казалось более ярким, чем там, в Киеве.

Здесь можно было не играть в чудо из деревни, не изображать полезного мальчика и не ждать милости. Здесь нужно было приносить результат. Быстро, точно и без истерик. По крайней мере я в это верил. Это место будто вынуждало верить.

Я накрыл весь КБ-1 своими чувствами и не смог сдержать улыбки.

«Удивительно».

Я невольно взглянул в сторону дальних мачт. За ними тянулась огромная, несломленная страна…

И теперь у меня под рукой оказался не просто шанс, а место, с которого её действительно можно было изменить.

*КБ-1 — закрытое конструкторское бюро, сформированное