Я - Красный сын - Николай Миронов

всё остальное. Ковалёв почти сразу закрыл глаза и откинулся к борту, будто мог спать где угодно, хоть в грузовом отсеке, хоть на ящике с боеприпасами. Я тоже не тратил силы на беседы. Сидел, слушал, как дрожит обшивка, и смотрел в круглый иллюминатор на кашу облаков. В этом мире это был мой первый полёт, и довольно символичный. Не я выбирал курс, не я сидел у штурвала, да и машина сама по себе была словно из тех страниц, которые я когда-то листал как историк, а не как пассажир.

Очень приятное чувство. А ведь родное село было всё дальше и дальше… Благо, я уже отправил письмо домой.

К вечеру нас пересадили на другой транспорт уже под Москвой. Там всё прошло ещё быстрее: короткая проверка, бумаги без слов из рук в руки, новая машина и новый водитель. Ковалёв остался со мной — его задачей было довести меня до конечной точки и сдать лично.

Дальше поехали на северо-запад.

Шоссе было тёмным, лес по обе стороны стоял глухой стеной. Редкие посты пропускали нас без возни, будто номер машины знали заранее. Несколько раз я видел боковые дороги, уходящие в чащу, узкие, но вычищенные до чёрного льда. В такие обычно уезжают не за дровами.

Ближе к утру машина свернула с основной трассы на более узкое шоссе. Сначала пошли сосны. Потом вдоль дороги потянулся высокий забор с двойным рядом колючки поверху. Ровная, спокойная основательность. Это место строили не на месяц и не на случай аврала.

Атмосфера соответствовала. Чужие сюда не попадали, а свои, судя по всему, давно привыкли держать язык за зубами.

На проходной я успел заметить раскрытый журнал. В графе прибытия стояло коротко: КБ-1.

За воротами уже открывался другой мир. Два длинных корпуса из тёмного кирпича, широкий административный блок с высокими окнами, гаражи в стороне, водонапорная башня, мачты связи, аккуратно расчищенные дорожки между зданиями. Всё без архитектурной красоты, зато с той правильной советской добротностью, которая сразу давала понять: деньги сюда пускали не на фасад, а на дело. Даже снег здесь лежал иначе — ровными валами вдоль тротуаров, будто и его уложили по плану.

На КПП нас ждали заранее. Ворота открыли почти сразу. Один из охранников только сверил бумаги, второй мельком посмотрел на меня и посторонился.

Дальше машина медленно пошла по внутренней дороге. Я смотрел по сторонам и уже понимал, чем это место отличается от станции. Там всё держалось на режиме, спешке и страхе допустить ошибку. Здесь чувствовалось другое — размер, деньги, люди и задачи, для которых строят не времянку, а целый закрытый мир. Даже воздух был иным: угольное отопление, электрика, горячий металл, лак, нагретая изоляция, что-то лабораторное и очень дорогое по советским меркам.

Признаюсь, я был под большим впечатлением. Ведь меня направили в самое сердце советской ракетной программы!

А затем у главного корпуса нас встретили двое…

_________

*Ли-2 — советский военно-транспортный и пассажирский самолёт, лицензионная версия американского Douglas DC-3. До 1942 года выпускался под обозначением ПС-84; в войну и после неё широко использовался как транспортный самолёт в ВВС и гражданской авиации СССР.

___________

Уже вышли 25-26-27-28-29 главы! (Подробнее в примечаниях автора)

Глава 25. Беркут

У главного корпуса нас встретили двое.

Первый — майор с папкой под мышкой, сухой, лысеющий, с тем типом лица, который не запоминается ровно до тех пор, пока он не открывает твоё личное дело. Второй — инженер в гражданском пальто, высокий, сутулый, с глубоко посаженными глазами и руками человека, который всю жизнь имел дело не с бумагами, а с железом.

Ковалёв остановился первым, коротко представился, передал бумаги. Майор пролистал верхний лист, сверил мою фамилию, дату, отметку о маршруте, потом поднял взгляд.

— Петров Иван Петрович?

— Так точно.

— Хм, — майор осмотрел меня с ног до головы. Впрочем, к такому я уже привык. Даже инженер невольно задержал взгляд на моих габаритах. Но пока говорил только майор. — Следуйте за нами.

Внутри было тепло. Батареи работали, окна не тянули, полы были натёрты до тусклого блеска. По коридору тянулась ковровая дорожка, двери шли подряд — матовое стекло, таблички с номерами, местами красные лампочки над косяками.

— Чемодан оставите внизу, — сказал майор, не оборачиваясь. — После оформления получите комнату.

— Так точно.

Затем мы прошли в небольшой кабинет с двумя сейфами, портретом Сталина, зелёным сукном на столе и двумя стульями. Там меня ждали новые бумаги.

Ещё одна сухая строчка про ответственность за разглашение? Читал я быстро, подписывал тоже. Майор следил не за текстом, а за моим лицом. Видимо, проверял, когда именно я начну нервничать.

Не дождался.

— Хм-м… — он собрал листы, прижал их пресс-папье и только после этого сказал: — Временный пропуск в сектор получите сегодня. Личное дело и киевские материалы Первый отдел уже принял. Расширение местного допуска — после оформления на месте. За пределы жилой зоны и закреплённого сектора без сопровождения не выходить. Вопросы?

— Всего один, товарищ майор. К кому я прикомандирован?

Майор перевёл взгляд на инженера в пальто. Тот ответил сам:

— Пока ко мне. Дальше узнаете.

Голос у него был негромкий, но очень ясный.

— Как мне к вам обращаться? — спросил я.

Майор чуть дёрнул щекой, но инженер спокойно ответил:

— Лебедев. Николай Александрович.

— Приятно познакомиться.

На этом оформление закончилось. Майор забрал Ковалёва с бумагами, а меня повёл Лебедев.

Мы шли по коридорам, потом по переходу между корпусами. За стеклом мелькали комнаты с чертёжными досками, высокими стеллажами, катушками кабеля, стойками приборов и людьми в халатах поверх пиджаков. Где-то тихо щёлкали реле. Где-то шёл спор — не громкий, но довольно ожесточенный, по-настоящему технический. Где-то пахло канифолью и горячим текстолитом.

Вот тут уже становилось ясно, чем это место отличается от всего, что я видел прежде.

Масштабом задачи.

Здесь не чинили отдельный узел, не копались в теориях ради самих теорий, не латали чужую халатность на устаревшем оборудовании и не спасали локальный объект от собственной неразберихи. Здесь строили систему. Огромную и чертовски дорогую. Такую, которую создают не ради отчёта в конце квартала, а потому, что провал был недопустим.

Лебедев, похоже, почувствовал мой взгляд по сторонам и бросил, не оборачиваясь:

— Смотри, глазами тут ничего не подожги.

— Хах, скажете тоже… Я просто под большим впечатлением.

— Разумеется.