Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— О господи, — сказала Нина, оглядывая кухню. — Рокотова, ты серьёзно? Кать…

— Кривотяпкина, — поправила Катя, не поднимая головы. — Меня зовут Дуся Кривотяпкина. Евдокия Фёдоровна. Из деревни под Архангельском. Чесальщица третьего разряда. Третьего? Или какого? В Архангельске холодно.

— Ага. Чесальщица. С французским вином и хрустальной пепельницей. — Нина прошла к столу, взяла бутылку, посмотрела на этикетку. Покачала головой. — Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? Это же твои последние запасы.

— И что?

— И то. — Нина села напротив, сняла мокрый плащ, бросила на спинку стула. — Кать, хватит. Сколько можно? Возьми себя в руки, не первый раз же…

— Иди к черту, Нинка. — отвечает Катя, подперев подбородок ладонью: — имею право. Команда наша мимо турнирной таблицы пролетела как фанера над Парижем… фьююю! — она показала, как именно пролетела: — мне теперь год шанса ждать. Шанса! Чтобы на площадку первой лиги выйти! Смешно… — она подняла бокал, посмотрела на свет кухонной лампы через него и отпила глоток вина.

— Тебе завтра на тренировку. — предупредила ее Нина.

— Какую тренировку, Нин? — Катя подняла голову. Глаза у неё были красные — то ли от вина, то ли от чего-то ещё. — Какую, к чёрту, тренировку? С кем? Зачем? С этими… я даже слов не могу найти…

— Это твоя команда.

— Это не команда. Это кружок кройки и шитья, который иногда выходит на площадку. — Катя потянулась за сигаретой, прикурила. Выдохнула дым в потолок. — Ты видела, как они сегодня играли? Видела?

— Видела.

— И?

Нина помолчала.

— Плохо играли, — признала она наконец.

— Плохо⁈ — Катя хрипло рассмеялась. — Нин, я в десять лет лучше играла. В десять! Когда мы с тобой на пустыре мяч набивали, помнишь? Мы были лучше, чем они сейчас. А им — по двадцать.

— Кать…

— Знаешь, что самое страшное? — Катя затянулась, прищурилась сквозь дым. — Им плевать. Понимаешь? Им вообще плевать. Они отбыли свои два часа и разбежались. Ни одна не осталась отработать подачу. Ни одна! А я… — она замолчала, уставившись в окно.

— А ты? — тихо спросила Нина.

— А я торчу в этой дыре и делаю вид, что я — Дуся Кривотяпкина. Деревенская дурочка, которая случайно научилась играть в волейбол. — Катя повернулась к Нине. — Ты знаешь, каково это? Каждый день притворяться хуже, чем ты есть? Нарочно мазать? Нарочно падать? Играть вполсилы, чтобы никто не заподозрил?

— Знаю, — сказала Нина ровным голосом. — Я каждый день на это смотрю.

Они помолчали. Дождь за окном усилился, забарабанил по жестяному карнизу.

— Налей мне тоже, — сказала Нина наконец.

Катя удивлённо подняла бровь, но молча достала из шкафа второй бокал. Тоже чешский, тонкий, на высокой ножке. Налила вина.

— Прозит, — сказала Нина, поднимая бокал.

— Прозит.

Они выпили. Нина поставила бокал, покрутила его в пальцах.

— Кать, я не просто так пришла.

— Догадываюсь.

— У нас ещё есть шанс.

Катя фыркнула:

— Шанс? Какой шанс, Нин? «Текстильщик» в этом сезоне даже из области не выйдет. Ты сама это знаешь. Мы проиграли «Стальным Птицам» — а ведь они тоже только в этом году вышли в первую лигу. Теперь что? Ждать следующего сезона?

— Ничего не поделаешь… — разводит руками Нина.

— Год, Нина. Целый год. — Катя покачала головой. — Ещё год в этой дыре. Ещё год притворяться. Ещё год играть с этими… — она не договорила, махнула рукой.

— Год — это не так долго.

— Для тебя — может быть. А для меня… — Катя замолчала, глядя на свои руки. Руки волейболистки — сильные, с мозолями на ладонях. — Я чувствую, как теряю форму, Нин. Каждый день. Когда играешь вполсилы — ты не тренируешься, ты деградируешь. Ты же это понимаешь, Нин.

Нина открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут в коридоре зазвонил телефон. Резко, пронзительно — в тишине квартиры звук показался оглушительным.

Катя и Нина переглянулись.

— Кто это может быть? — спросила Нина. — Поздно уже.

— Понятия не имею. — Катя нахмурилась. — Мне вообще никто не звонит. Кроме тебя.

Телефон продолжал звонить — настойчиво, требовательно.

— Может, не брать? — предложила Нина.

Катя помедлила. Потом встала, чуть покачнувшись — вино давало о себе знать. Вышла в коридор.

Телефон стоял на тумбочке у зеркала — старый, чёрный, с дисковым номеронабирателем. Катя сняла трубку.

— Алло?

— Алло! Привет! — в трубке зазвучал весёлый, звонкий голос. — Это Дуся? Дуся Кривотяпкина? Которая «девятка» из «Текстильщика»?

Катя напряглась. Голос был незнакомый — молодой, девчоночий, с какими-то странными интонациями. Слишком радостный для позднего звонка.

— Кто это? — спросила она осторожно.

— Это Лиля! Лиля Бергштейн! Мы с тобой играли, помнишь? Ну, когда ваш «Текстильщик» против наших «Стальных Птиц»? Ты ещё мне так классно мяч отбила, прямо вот бам — и я думала всё, а потом — вжух! И бац! Я тогда ещё подумала, ничего себе какая девочка, надо запомнить!

Катя прикрыла трубку рукой и повернулась к Нине, которая вышла в коридор вместе с открытой бутылкой «Бордо» в одной руке и бокалом в другой. Встала, прислонившись к дверному косяку, налила себе еще.

— Какая-то Лиля Бергштейн, — одними губами произнесла она. — Из «Стальных Птиц».

Нина нахмурилась:

— Либеро? Мелкая такая? С короткими светлыми волосами и у которой пружинка в одном месте?

— Алло? Алло! — продолжал щебетать голос в трубке. — Ты там? Не бросай трубку! У меня очень важное дело! Очень-очень!

Катя убрала руку от трубки:

— Слушаю.

— Короче, тут такое дело! — голос в трубке, казалось, подпрыгивал от возбуждения. — Нам нужны игроки!