"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

В насмешку ли его назвали Атанасом — бессмертным?

Голова наливалась чугунной тяжестью и огнем, но он не закрывал глаз, не переставал вслушиваться. Щелканье ножниц плыло над полем отгремевшей битвы: это мойра Атропос одну за другой перерезала нити судеб, и он ощущал, что там, среди прочих, подрагивает и его нить — непрочная, натянувшаяся, готовая в любую секунду трепетно лечь под лезвие…

Свист меча и колокольчиковый смех словно рождались из звуков перерезанных нитей. Они ходили по полю — свист и смех — не распугивая падальщиков. Они останавливались над теми, кто не умер, а только еще умирал.

И он замолкал навсегда.

Умирал с искаженным лицом, выпучив глаза, с застывшими проклятиями на губах, заслоняясь от чего-то — если к нему подходил свист меча.

Умирал, улыбаясь, словно услышав добрую сказку, словно его коснулась невесомая рука блаженного забвения — если рядом слышался милый смех.

Две смерти — безжалостная и милосердная — словно соревновались в своей жатве: одна шла напрямик, забирая на своем пути всех, вторая…

«Зевс Вседержитель, − отстраненно подумал Атанас. — Она словно танцует»

Еще подумалось, что видеть это и слышать — не для смертных… Ты же мертвый, − поправило копье, пошевелившись в ране от очередного вздоха. Прости, − согласился Атанас. Болит голова, вот и забыл. Нить уже легла на ножницы, задрожала в предчувствии последнего небрежного движения — и я могу видеть то, что не для смертных… слышать…

− Ты все время промахиваешься.

Девичий голос — певучий, безмятежный, вылепился из солнечных лучей, пронзающих кровавое побоище. Атанас моргнул и увидел хозяйку голоса — в светлом пеплосе, с убранными цветками граната рыжими волосами, она замерла над очередным раненым, с укоризненной улыбкой глядя в пустоту. Пустота не ответила, тогда девушка наклонилась и осторожно отрезала у умирающего золотыми ножницами прядь волос. Напела что-то веселое, детское, положив руку воину на лоб, — и загорелый этолиец почил со спокойной улыбкой.

Свист клинка — взлетели в воздух и растворились несколько криво срезанных прядей. Девушка покачала головой.

− Удары твои неверны, а все потому, что смотришь в мою сторону. Может статься, тебе следует сменить оружие?

Над полем неслись стоны. Ответа не было.

− Или манеру поведения? Я слыхала, что до этого времени ты мазал только после того как Геракл намял тебе бока за жену этого царька… как ее звали? Алкеста?

Свист прозвучал вхолостую, доказывая, что обладатель меча помнит эту историю. Девушка стояла, распрямившись и глядя туда, где далеко в небе Гелиос-солнце катил свою колесницу.

− А теперь твой меч неточен, потому что смотришь на меня. Все время, и от этого мои ножницы тоже режут вкривь и вкось. И потому я задам тебе сегодня три вопроса. Вот первый из них: разве мог полюбить тот, у кого, как говорят, железное сердце? Мог ли полюбить Танат Неумолимый, рожденный этому миру в наказание Нюктой-ночью, тот, чей меч никогда не знал пощады, кто не ведает колебаний и кого страшатся даже олимпийские боги?

− Нет, − глухо донеслось из пустоты, и Атанас наконец увидел того, к кому обращалась девушка: высокого воина в темных одеждах и с тускло блестящим клинком. Таким же блеском отливали крылья за спиной у воина, и Атанас порадовался, что не видит его лица.

− Скажи мне тогда — мог ли он полюбить Макарию Блаженную, о которой говорят, что у нее никогда не сходит с лица улыбка, дочь Щедрого Дарами Владыки Аида и прекрасной Персефоны. Мог ли полюбить он Макарию, которую называют светочем подземного мира, ту, что отняла у него часть могущества, обратив ужас умирания в радость?

− Нет, − голос отвечающего был тяжел и сух. Атанасу показалось, что воин в темных одеждах опустил голову, старательно избегая черных глаз Макарии.

− Так ответь еще — могла ли Макария Блаженная, единственная дочь своего Владыки-отца, любимая внучка Деметры Плодоносной, Макария, к которой сватались, как раньше к ее матери, Аполлон и Арес, — могла ли она полюбить Таната Жестокосердного, у которого когда-то отняла часть силы?

− Нет… − едва слышно прошелестело по полю боя, заглушив горечью стоны умирающих, вспугнув воронье безнадежностью, влитой в коротенькое слово…

Воин в темных одеждах повесил на пояс меч — словно спрятал частицу самого себя. Девушка улыбалась, глядя на него, и цветы в ее волосах казались облитыми золотом.

− Отец говорил мне о твоих чувствах. Ты немногословен до того, что твоим вестником пришлось выступить самому Владыке… Ты — правая его рука, и он был бы рад нашему браку. Но неужели ты думаешь, что он пойдет против желания единственной дочери?

Атанасу казалось, что холод внутри отступил, и стоны на поле приумолкли, и щелчки ножниц затихли. Легкий ветерок шевелил кудри безмятежно улыбающейся девушки. Волосы мужчины стекали на плечи — лежали как мертвые.

− Неужели ты мог подумать, что он даст согласие на мой союз с тем, кого я никогда не могла полюбить и кто никогда не мог полюбить меня? Разве это не весело?

Воин не считал, что это весело. Атанас увидел, как судорожно вздрогнули его пальцы. Железные крылья опустились и висели за спиной безжизненно.

− Поэтому, − сказала девушка с мечтательной улыбкой, − если хочешь жениться на мне — запасись колесницей.

«Чем-чем?» − чуть не переспросил Атанас — непрошенный свидетель беседы. Воин недоуменно поднял голову.

− Ну да, колесницей с четверкой скакунов. Мой отец похитил мать именно так. Наверное, это было захватывающе… и незабываемо. Во всяком случае, она это часто вспоминает. Так вот, если у тебя нет колесницы…

Они теперь стояли совсем близко — две смерти, и пальцы Таната дрожали, когда он брал Макарию за руку.

− Крылья, − прошептал он. — Есть крылья.

− «И тогда, словно явившись из ниоткуда, на поляне возник мрачный бог смерти Танат, − напевно продекламировала девушка. — Схватил он своими могучими руками юную Макарию и взвился к небесам, не слушая ее отчаянных мольб, и железные крылья мелькали в воздухе…» Это звучит как песня, только вот железные крылья не очень-то вписываются.

− Хочешь — для тебя они станут белыми?

Голова болела отчаянно, и Атанас прикрыл глаза — на пару секунд. Когда открыл — на поле оставались только тела, умирающие да падальщики.

И где-то в небесах гас железный отблеск. Да еще прощальным колокольчиком прозвенел смех, как бы говоря: «Он не мог полюбить, она не могла… какая