"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Гипнос смеётся так, что расплёскивает свой отвар, и Макарии хочется спать — и она укладывается прямо здесь, на поросшем белесой травой берегу Коцита. Потому что знает, что будет видеть прекрасные сны о поединке двух мечников.

Всё-таки она не зря тренировалась с отцом все эти годы.

…Гипнос в тот день не смеялся.

Вроде бы, стоял бледный, приоткрыв рот, смотрел, как она с улыбкой бросает Убийце: «Бездарно дерешься!» Макария не могла бы сказать точно, потому что тонула во взгляде второго близнеца — того, который стоял, опустив меч, и думал не о проигранном бое, а о ней. Она знала, что о ней, знала, что он увидел её, знала: невидимая стрела сорвалась с тетивы, попала в цель, засела — не вытащить. И веселилась с нимфами, шептала матери успокаивающие слова, искала глазами отца — а сама думала: пусть бы он смотрел еще. Жадно, вбирающе, как миг назад.

Две русые пряди грели ладонь. Буду носить их с собой, — улыбнулась Макария, когда гонец отца сорвался с места и взвился под свод. У нас с тобой много встреч впереди, Убийца. Конечно, ты не заговоришь со мной сам. Будешь смотреть издали — смотри, я буду безмятежной, как ты всё это время, которое я искала твоего взгляда. Ничего, так ты только крепче ко мне привяжешься. Ты от меня не сбежишь.

Пожалуй, я даже не буду настаивать на колеснице — крылья у тебя достаточно широки.

Нюкта встретила её тем же днём, когда опьяненная счастьем Макария бродила по золотым полям асфоделя. Подплыла, окутала прохладой. Учтиво поздравила дочь Владыки с победой: «Наконец-то смерть будет прекрасной и легкой, словно светлый сон!»

И заговорила о снах, потом о Гипносе, о том, что Макария проводит с ним много времени, и она, Нюкта, очень рада, потому что любимого сына кто-то ведь должен приструнить, а то она сама не может количество его детей упомнить, и о том, что она всегда мечтала породниться с Владыкой…

— Гипнос? — переспросила Макария рассеянно (в мыслях она еще кружилась на арене, в танце двух мечников). Ойкнула, когда Великая Нюкта схватила ее за плечо.

— Так это не Гипнос?! — прошептала первобогиня. — Но если так, то ты ищешь его общества, потому что видишь в нём… дитя, опомнись. Опомнись, он чудовище!

— Как все подземные, — задохнувшись, процедила дочь Владыки. — Тебе ли не знать, о Великая Нюкта! Тебе ли не знать, что подземные тоже могут скорбеть, любить, нуждаться в семье…

— Кроме него. Убийца умеет только причинять боль. Опасайся своих желаний, дитя. Не говори, что я тебя не предупреждала.

Макария не смотрела ей вслед. Тихонько поглаживала кончиком пальца две русые пряди на ладони. Пусть себе уплывает — таинственная, облеченная в темно-синее жена Эреба-Первомрака.

Все в подземном мире знали, что Нюкта ненавидит младшего сына.

Наверное, она бы хотела вместо него Макарию — блаженную смерть. Входящую в дома с колокольчиковым смехом. Дарящую избавление от мук. Светлую, как Гипнос-сон, чистую, как воды Леты.

Но смертей теперь было две, и их пути часто пересекались. И Макария, беспечно танцуя по полям кровавых битв, замечала верные признаки: сначала короткие взгляды, потом они слились в один, преследующий неотступно, и черный клинок стал неверен, и значит, всё должно было случиться уже скоро…

Она только забыла, что её отец — в прошлом лавагет.

— Подойди, — сказал Аид.

Он смотрел сурово. У Персефоны, замершей на троне рядом, были заплаканы глаза, и Макария с тревогой взглянула на мать: неужели размолвка?!

— Мой гонец влюблен в тебя.

— Он тебе сказал?

Отец хмыкнул. «Слова — шелуха», — прозвучало в звуке. Что слова для того, кто с детства читает взгляды?

«Убийца, прекрати прятать глаза. Если ты думаешь, что я не замечу, что у тебя на уме только Макария…»

Танат зажмуривается, опускает голову, будто подставляя под карающий удар.

«Собираешься просить её руки?»

«Хватит, невидимка, — голос сух и зол, — не волнуйся о своей дочери. Я уже говорил: не трону её».

«А её ты собираешься спрашивать?»

«Чудовище и богиня? Гонец и царевна?! Я…» — это уже не голос, это взгляд, за взглядом пропасть глубже Тартара, в пропасти на дне — отчаяние.

«Я бы сказал, что ты бездарно дерешься, но ты и не пытаешься. Вали резать пряди. Я поговорю с ней».

В горле пересохло, в висках зашумело. Она недоверчиво смотрела в суровое лицо отца.

— Что прикажешь, Владыка?

Нельзя же кричать: «Прикажи мне выйти за него!» — да еще при матери…

Персефона вздрогнула, поймав взгляд дочери. Подарила из зеленых глаз горячую мольбу: не надо! Приоткрыла дверь во вчерашний вечер.

«Ну, конечно! Ты отдашь её! Своему дружку! Единственную дочь! Убийце! Жестокосерд…»

«Нет, не отдам. Я знаю Таната много веков. Я понимаю, насколько тяжела может быть эта ноша».

«Он обойдётся и без твоего разрешения — просто…»

«Похитит её? — Аид ухмыльнулся, погладил бороду. — Зная Макарию, я не уверен, кто из них кого похитит».

«Что же ты сделаешь, царь мой?»

«Освобожу ей дорогу».

— Я не буду препятствовать, — тихо сказал Владыка. — Поступай, как знаешь.

Макария перевела недоверчивый взгляд на мать. Та коротко кивнула. С усилием разомкнула губы.

— Я приму твоё решение.

И закрыла глаза, чтобы не видеть улыбку дочери. Улыбку, исполненную давно принятого решения.

Матери сами не подозревают, как часто бывают правы.

* * *

Сквозь зубы вырываются редкие всхлипы, дрожь уже не бьёт. Мягкая губка, вымоченная в нектаре, охотно стирает с рук и плеч синие следы. Волосы нужно расчесать, чтобы не поблёкли. Кубок божественной амброзии дарит новую силу, разгоняет тепло по венам, боль отступает, оставляет гнездо пустоты — большое, черное, возле сердца.

Почему так, почему, почему…

Настойчиво звенят в висках перерезанные нити — ножницы Мойр зовут новую смерть к своим обязанностям.

«Он умеет причинять только боль. Он…»

— Убийца, — шепчет Макария отражению. Только меч, только воздух под крыльями, бесконечные взмахи-выпады-удары, он не знает, что такое нежность, не умеет быть ни осторожным, ни трепетным, привык разить, и вряд ли он сам знает свою силу, и интересно, когда он в последний раз обнимал девушку?

Он пытался касаться её слегка — и каждое касание оставляло синяк на нежной коже.