"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

предвкушавших обед волков ломанулось что-то мекающее – они поначалу было обрадовались. Недолго радовались, потом все больше скулили. Потом один и скулить-то перестал.

Может, мать знала, что на острове – и лесов, и хищников многовато, вот и нашла защитника получше туповатых куретов.

Может, она поняла, что сынка не удержат в пещере две нимфы, которые к нему приставлены после рождения.

Особенно если у сынка такое предназначение.

«Тебя свергнет сын, сын, сын…»

Бах! Бах! Гда-рх!

Это лупили в щиты куреты по обе стороны острова. Или, может, сердце бухало в висках – Тартар забери эту козу, кто вообще удрал из дому-то, я или она?!

Все равно на воле лучше, конечно. В пещере одно и то же: «Иди погуляй, только далеко не уходи», «Хворосту принеси, только осторожно», «Ты опять себе какое-то копье придумал? Нет уж, хватит!»

Нимфы, что с них взять, словом. Одна на вздохи исходит, другая еще, глядишь, попытается кашу варить заставить. Десять лет же. Маленький.

– Крона кто свергать будет? – спросил я их сегодня, когда особенно допекли. – Вы возьметесь, с куретами? Или мне его половником по черепушке огреть?

Подхватились, закудахтали: да никто не говорил, что пророчество обо мне, да что ж я, так и собираюсь, в таком-то сопливом возрасте, да знаешь, сколько Криводушному-то было, когда он на своего-то отца…

– Уран глотал своих сыновей? – спросил я тогда, и они умолкли. – Сколько мне ждать, пока мне дадут оружие? Век?!

Терпеть и ждать, да. Сплюнул в пыль, с ненавистью глянул на свою слишком уж короткую тень. Терпеть и ждать, пока найдут учителя, пока решат, что готов к обучению, пока перестанут вопить: «Аид, в пещеру!» – как только рядом появится морда леопарда или кабана…

Терпеть и ждать, пока мать решит, что пророчество – обо мне…

Я ее видел два раза – мать. Приходила ночью – тайно, с опаской. В последний раз – совсем недавно, может, месяц назад. Она почти не говорила – Звездоглазая Рея, скрытая под плащом из сплетенных цветов и собственных волос. Гладила мой лоб руками, пахнущими молоком, заливалась плачем.

Была беременна.

Не знаю, в первый ли раз после моего рождения.

Не знаю, спрятала ли она других детей, как меня. Если вдруг – не в первый.

Я тогда многое хотел ей сказать. Пожаловаться на нянек. На постоянный грохот куретов о щиты – притом, что я даже младенцем не плакал. Попросить меня куда-то там отпускать – хотя бы к местным детям, потому что скучно же. Еще лучше – найти учителя, чтобы я мог сражаться.

А потом как-то всё забылось, потерялось среди ее плача и объятий. Я молчал, стиснув зубы, и тихо гладил ее по душистым волосам. И ее всхлипы: «Мой мальчик… мой маленький мальчик…» – жгли каленым железом.

– Подожди совсем немного, – сказал я ей на прощание. – Совсем немного.

И каждый день для меня с той поры стал – отсчетом.

Каждая проведенная в бездействии минута – пыткой.

И кто там сказал, что в обществе нимф можно вырасти нимфой?!

Я драл хитоны о скалы, потому что – вдруг придется взбираться по горным тропам, и вообще, кто там знает, может, мне придется брать Олимп – папашкину вотчину. Делал копья из осколков тех же скал. Выменивал ножи у тех же куретов – на зубы каменных волков или клыки кабанов, повстречавшихся с Амалфеей. Я ползал в зарослях, воображая, что охочусь на чудовищ или на отца, я представлял – как свергну его. Сотней разных способов, так ни до чего путного пока не додумался.

Ничего. Главное начать.

И что ноги сбиты – тоже ничего. В беге тренироваться – хорошо, я ж не Гелиос – на колесницах разъезжать. Хотя и не отказался бы, да. Пробежал за бешеной козой половину острова – и это ничего, лучше начну в следах разбираться, да и остров узнаю.

Сомневаюсь, конечно, что Амалфея испугалась, услышав, как куреты о щиты грохают. Они тут этим всё время занимаются. Да и напугать эту тварь не знаю, чем можно.

Скорее уж – понеслась себе новую жертву высматривать.

– А-ёй! Ой, помогите! Ой, страшилище, ой!

…высмотрела, надо же.

Скатился с холма, перепрыгнул через ручей, мигом проломился через кустарник на зеленую лужайку, опушенную цветками.

На лужайке раздавались призывы о помощи, щедро перемежаемые зловещим «ме-е-е-е». Сгорбленная старушка спасалась от Амалфеи – коза наступала на нее, топча цветы.

Я вцепился в утыканный репьем хвост, как раз когда старушка удачно развернулась, а Амалфея определилась с мишенью и пошла в атаку.

– Стоять, паску-у-у-уда!

Седалищу бабки все равно досталось, но не так, как могло бы. Охнув, старушка кувыркнулась в траву.

Амалфея попыталась отбрыкнуться, увидела меня и оскалила желтые зубы. Пошла в атаку без промедления – сожру-забодаю, будешь знать, как за хвост тягать.

– По зубам… тресну… – шипел я, охаживая козу кулаками. Кулаки ей не наносили не малейшего вреда.

– Ох… – стонала из травы старушка. – Ой, мальчик, беги, ой! Убьет она тебя, тартарская тварь!

Тартарская тварь перестала нежно бодать меня в бок и посмотрела в ту сторону угрюмо.

«Вдарю», – обозначила взглядом.

– Стоять! – скомандовал я. – Да не, она… это моя, в общем.

– Твоя?!

Коза тут же отошла и сделала вид, что меня не знает. А старушка вылезла из травы. Или женщина, кто ее там разберет. Только уж очень пожившая. Годы прочертили на лице морщины-рытвины, глаза запылились заботами… диплакс вон с головы сполз.

– Так ты, значит, пастушок тут? Ох! Спас от зверюги лютой, ох! Я уж, когда ты на нее кинулся, думала – все. И тебе, и мне. Сожрет-растерзает. И не побоялся же броситься на защиту, а? Воином будешь, защитником слабых будешь…

– Это хорошо бы, - сказал я, потирая синяк на боку.

– …яблоко будешь?

– И это хорошо бы.

Коза, обложив нас чем-то презрительным напоследок, подалась в кусты – учинять разгром там.

Яблоки у старушки в котомке оказались знатными – наливными, с золотистым отливом, на Крите такие не растут. Я впился в одно зубами, захлебываясь душистым соком, а она смотрела – пристально, покачивая головой, бормоча что-то про себя.

– Тут вообще-то опасно одной ходить, – сказал я, прожевав первый кусок. – Это хорошо, что моя коза встретилась. А то мог