Восхождение Морна - Сергей Леонидович Орлов

— Может, стоит признать, что помощь тебе не помешает?

Я активировал дар.

Семьдесят четыре процента расчёта. Двадцать один процент удовлетворения.

Удовлетворения. Вот это уже интересно. Ему нравится это говорить. Нравится перечислять мои провалы, тыкать носом в проблемы, изображая при этом искреннюю братскую заботу. Где-то внутри этого идеального фасада сидит мальчишка, который наконец-то получил возможность сказать старшему брату всё, что думал годами.

И он этой возможностью наслаждается. Каждой секундой.

— Я ценю твоё беспокойство, — сказал я ровным тоном. — Очень. Прямо до слёз. Но химера остаётся у меня.

Феликс вздохнул.

Не просто вздохнул — это было маленькое театральное представление. Плечи чуть опустились, голова качнулась, уголки губ поехали вниз. Так вздыхают над ребёнком, который отказывается есть полезную кашу. Или над собакой, которая в третий раз за неделю погрызла хозяйские тапки.

— Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? — он провёл рукой по волосам, и ни один волосок не сдвинулся с места. — Наследник великого рода цепляется за какую-то птицу с рабским клеймом. Люди будут говорить…

— Люди и так говорят, — перебил я.

Феликс осёкся.

— После церемонии много чего говорили. Помнишь? Или до тебя не доходили эти разговоры? — я смотрел ему прямо в глаза, и он первый отвёл взгляд. — Что я позор семьи. Что отец правильно сделал, избавившись от меня. Что мне место в канаве, а не в родовом поместье. Что таких, как я, надо топить при рождении, чтобы не портили породу.

Я помолчал, давая словам повиснуть в воздухе.

— Так что мне не привыкать к разговорам, братец. Как-нибудь переживу.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. В камине догорало полено, постреливая искрами, и рыжие отблески плясали по лицу Феликса, делая его выражение трудночитаемым. Но мне и не нужно было читать выражение лица — у меня был инструмент получше.

Расчёт упал до шестидесяти трёх процентов. Появилась настороженность — двадцать пять. И злость, пока небольшая, на уровне двенадцати процентов, но она росла с каждой секундой, как тесто на дрожжах.

Хорошо. Значит, не всё идёт по его плану. Значит, где-то в этой идеально выстроенной схеме появилась трещина.

— Артём…

Феликс заговорил медленнее, и я почти физически видел, как он перебирает слова в голове, отбрасывая одни, примеряя другие. Как игрок в карты, который понял, что блеф не сработал, и теперь лихорадочно придумывает новую стратегию.

— Я пытаюсь тебе помочь. Правда пытаюсь. Но ты делаешь это очень… — он запнулся на долю секунды, — сложным.

Он встал и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Точь-в-точь отец. Те же размеренные шаги, та же манера держать подбородок чуть приподнятым, та же привычка останавливаться у окна в момент «важных» заявлений. Яблоко от яблони, как говорится.

— Подумай сам.

Он развернулся, и свет из окна ударил ему в спину, превратив лицо в тёмный силуэт. Наверняка тоже отрепетированный приём — собеседник щурится, не видит выражения лица, чувствует себя неуютно. Психология для начинающих, глава вторая.

— Ты получил какие-то земли, какое-то влияние. Это хорошо, я рад за тебя, правда. Но зачем рисковать всем ради одной химеры? — он чуть развёл руками. — Ради существа, которое даже не человек?

— Может, мне просто нравятся говорящие птицы, — я пожал плечами. — В детстве хотел себе попугайчика, а мне его не покупали. Вот я и компенсирую.

— Это не смешно, Артём.

— Странно, а мне вот смешно. Что поделать, братец, разные мы люди — ты весь в отца, я… видимо в кого-то более веселого.

По его лицу пробежала тень раздражения, мимолётная судорога, которую он тут же погасил. Но я успел заметить, и он это понял.

Улыбка всё ещё держалась на его губах, такая же безупречная, как камзол и причёска. Но глаза стали холоднее, будто кто-то задул свечу в комнате, где и так было не слишком светло.

— Знаешь, отец был прав насчёт тебя.

Вот теперь перчатки сняты. Вежливая маска дала трещину, и из-под неё выглянуло что-то настоящее.

— Он говорил, что ты упрямый. Что не умеешь слушать. Что всегда делаешь наоборот, даже когда это вредит тебе самому.

Феликс говорил это с таким видом, будто делился болезненной правдой, которую долго держал в себе. Мол, не хотел говорить, но ты сам вынудил. Классический приём — «я тебе это говорю только потому, что забочусь».

Двадцать девять процентов удовлетворения. Почти треть. Ему нравится это говорить. Нравится наконец-то выплёскивать то, что копилось годами, пока он улыбался и играл роль любящего младшего брата. Нравится бить по больному и при этом оставаться в образе того, кто просто говорит правду.

— Может, изгнание и было правильным решением.

Он произнёс это задумчиво, будто мысль только что пришла ему в голову. Будто он сам удивился такому выводу.

— Может, тебе нужно время, чтобы повзрослеть. Научиться принимать помощь, когда её предлагают. Понять, что мир не крутится вокруг твоего упрямства.

Я молчал. Не потому что нечего было сказать, а потому что хотел посмотреть, как далеко он зайдёт. Когда человек срывается с цепи, лучше не мешать — он сам расскажет о себе больше, чем собирался.

Засыпкин, который всё это время сидел за столом тихо, как таракан под плинтусом, вдруг решил, что пора вступить в игру. Может, почуял, что ветер переменился. А может, просто не выдержал напряжения.

— Господин Артём!

Голос у него слегка дребезжал — то ли от волнения, то ли от попытки казаться значительнее, чем есть на самом деле.

— Я готов предложить десять тысяч золотых за химеру! Вдвое больше, чем вы заплатили! — он подался вперёд, и я заметил, как его пальцы нервно барабанят по столешнице. — Это очень, очень щедрая компенсация, и я уверен, что мы можем…

— Нет.

— Но господин Морн, вы даже не дослушали! Десять тысяч — это целое состояние, это…

— Я. Сказал. Нет.

Всего три слова, а Засыпкин заткнулся так резко, будто ему залепили рот пластырем.

Феликс наблюдал за этой сценой с выражением человека, который сделал всё возможное и даже немного больше. Руки снова скрещены на груди, подбородок чуть приподнят, во взгляде — смесь разочарования и чего-то похожего на жалость.

Красивая поза. Наверняка перед зеркалом отрабатывал.

— Что ж, я пытался.

Феликс произнёс это с интонацией человека, который честно сделал всё возможное и теперь умывает руки. Мученик, принёсший свет невежественным дикарям и отвергнутый ими.

— Я передам отцу, что ты отказался от помощи. Что предпочёл какую-то птицу здравому смыслу.

Тридцать четыре процента удовлетворения. Он был уверен, что