Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров

Прошли метров сто и совершенно выбились из сил. Руки окончательно потеряли чувствительность. В глазах потемнело от напряжения. Каждый вдох обжигал грудь. На остатках силы воли затащили Панкратова на небольшую полянку. И упали рядом с ним, переводя дыхание. Слегка отдышавшись, я осмотрел повязку товарища и заметил, что пятно крови перестало расширяться. Это плохо. Значит, сердце слабело, давление падало.

Матвей не издавал ни звука. Грудь уже не поднималась, голова откинулась в сторону, рот оставался приоткрытым. Я убеждал себя, что он просто потерял сознание, что кровь удастся остановить, когда выберемся из — под огня, что на хуторе врачи смогут что — нибудь сделать. Но разум понимал, насколько это маловероятно.

Вдалеке снова загрохотал «МГ» Седых. Очередь была длинной, яростной, будто Михаил выпустил остаток ленты. После неё наступила пауза. Я ждал, что пулемёт заговорит вновь, но услышал только автоматы и винтовки.

— Седых замолчал, — заметил Гаврилюк, приподнимаясь и вслушиваясь.

— Может, меняет позицию. Не отвлекайся, Гриша, нам еще идти и идти. Передохнул? Тогда берёмся!

Мы снова подхватили Матвея, но успели сделать всего несколько шагов.

— Стой, — внезапно произнёс Гаврилюк.

— Нельзя стоять! — пробурчал я, делая новый шаг.

— Володя, стой.

В его голосе появилось что — то такое, что заставило меня остановиться. Григорий опустил ноги Панкратова на землю, нагнулся и посмотрел ему в лицо. Затем положил ладонь на грудь Матвея, задержал на несколько секунд и тяжело выдохнул.

— Володя, всё. Мы тащим мертвеца.

Я продолжал держать Панкратова под мышки.

— Не говори ерунды. Он без сознания.

— Он не дышит.

Я опустил Матвея, прижал пальцы к шее выше повязки, хотя понимал, что в этом месте искать пульс бессмысленно. Наклонился к его лицу, прислушался, положил ладонь на грудь. Ничего. Ни движения, ни слабого выдоха, ни едва заметного толчка сердца.

Гаврилюк стоял рядом, тяжело дыша, и не торопил меня.

— Крови. Много. Потерял, — чуть ли не по слогам выговорил я, отнимая липкую ладонь от груди товарища. — Повязка держала, пока он лежал. Как подняли, всё сдвинулось.

— Мы не могли его оставить там, — глухо произнёс Гаврилюк.

— Не могли, — я опустил глаза.

— Значит, сделали всё, что можно.

Я посмотрел на свои перепачканные кровью руки.

— Сделали недостаточно.

— Володя, больше мы бы не сделали. Хоть втроём, хоть вчетвером. Рана на шее. До хутора два километра.

Я не стал спорить дальше. Григорий был прав, и от этого становилось только тяжелее.

Лицо Матвея было бледным и спокойным. Если не смотреть на черную от крови гимнастёрку и бинт, можно было подумать, что он уснул после тяжёлой работы. Я выпрямил ему ноги, положил руки вдоль тела и осторожно повернул голову.

Мы с Гаврилюком постояли рядом несколько секунд, не произнося ни слова. Вокруг шелестели ветви, где — то над нами перекликались птицы, из глубины леса доносились выстрелы. Мир продолжал жить своей жизнью, словно не замечая смерти человека.

Матвей был отличным парнем. Сильным, надёжным, без лишних слов и показного геройства. Из тех, кому можно было доверить спину и не проверять, на месте ли он. Я знал его всего пять дней, но за это время успел привязаться. Теперь его не стало, как не стало Круглова, и в голове не укладывалось, что ещё несколько часов назад они оба сидели рядом с нами, грызли сухари, болтали и шутили.

Гаврилюк первым отвёл взгляд.

— Надо уходить, Володя, — проговорил он, поднимая автомат. — Они близко.

— Идём.

Мы покинули поляну, не оборачиваясь.

Без тяжёлого тела двигаться стало легче, но облегчения я не чувствовал. Руки всё ещё дрожали, ладони были липкими от крови, плечи ломило, будто суставы выворачивали наружу. На гимнастёрке остались тёмные пятна, и каждый раз, когда я замечал их, перед глазами возникало лицо Панкратова.

Гаврилюк шёл впереди. Он выбирал путь между деревьями, обходил густые заросли и поваленные стволы, старался держаться в тени. Мы двигались довольно быстро, не задерживаясь у препятствий. Позади и сбоку продолжалась стрельба. Периодически слышались автоматные очереди — значит хотя бы кто — то из разведчиков еще жив. Им отвечали редкие выстрела из винтовок. Иногда казалось, что бой приближается, иногда звуки уходили в сторону.

Пулемет Седых молчал.

Я не знал, закончились ли у него патроны, заклинило оружие или Мишка погиб. Спрашивать было не у кого. Все наши друзья находились где — то в стороне, за стеной деревьев. Мы не видели их, они не видели нас. Каждый выбирался к хутору сам.

— Левее, — изредка предупреждал Гаврилюк, не оборачиваясь. — Там кусты реже.

Я молча следовал за ним. Под ногами пружинил мох, корни выступали из земли, цеплялись за носки сапог. Ветви хлестали по лицу и рукам, но я почти не чувствовал боли. Солнце стояло высоко, на открытых участках было жарко, но под густыми кронами сохранялась влажная прохлада. Пахло смолой, корой, сырой землёй и разогретой хвоей. Иногда между соснами появлялись полосы яркого света, в которых кружилась мошкара, но мы старались не выходить на них, держались в тени.

— Сколько еще до хутора? — спросил я, догоняя Гаврилюка.

— Если направление не потеряли, около километра, — предположил он, быстро осматривая деревья. — Может, чуть больше. Мы ушли правее тропы.

— Вот черт! По тропе немцы пройдут быстрее и опередят нас! — сообразил я.

Мы прошли ещё несколько сотен метров. Стрельба сбоку начала стихать. Отдельные автоматные очереди звучали всё дальше друг от друга. Возможно, разведчики оторвались, возможно, немцы растянулись по лесу и преследование распалось на несколько групп.

Гаврилюк внезапно поднял ладонь и остановился у толстой сосны. Я замер за соседним деревом. Впереди послышался треск ветвей и приглушённые голоса. Несколько немецких слов донеслось сквозь лес, но разобрать их было невозможно.

— Вижу движение справа, — прошептал Гаврилюк. — Близко…

Между стволами мелькнула серая фигура. За ней вторая. Мы прижались к деревьям. Я удерживал автомат у плеча, но