Системный фермер. Том 4 - Алексей Аржанов

Я стоял посреди пещеры с догорающей лучиной и хохотал в голос, как ненормальный, и эхо возвращало мне мой смех со всех сторон.

Наверх я поднялся, когда рассвело, и с ходу поймал Стася.

— Седлай кобылу. Скачи в Преславицу, в таверну. Магистра Дорна тащи сюда хоть силой.

Дорн приехал через два часа, взмыленный, без шляпы, с одним ящиком инструментов.

— Что случилось? — выпалил он с телеги. — Мальчишка сказал, срочно.

— Магистр, — сказал я, — мне нужна ваша помощь. И я вам сразу скажу: то, что я собираюсь делать, в учебниках не описано.

Старик замер. Потом медленно снял с телеги свой ящик, поставил на землю и посмотрел на меня совершенно счастливыми глазами.

— Тридцать один год, — сказал он. — Тридцать один год я составляю акты о вымирании почв, Мейер. Я уж и не чаял. Говорите, что делать.

Работали мы шесть дней.

Я приносил из пещеры грибницу, срезая её пластами вместе с камнем. Дорн размалывал её в кашицу, взбалтывал в воде и процеживал, и мы получали мутную зеленоватую жижу.

В этой жиже мы вымачивали корни ростков мучника и высаживали их в ящики с землёй, привезённой с преславицких полей.

Первая партия засохла за сутки. Все двенадцать ростков. Корни почернели, будто их обварили.

— Концентрация, — сказал Дорн, разглядывая почерневший корешок. — Мы её задушили. Разбавляем вдесятеро.

Вторая партия продержалась три дня и тоже засохла, только медленнее.

— Не приживается, — я вертел в пальцах чахлый росток. — Она садится на корень, и ничего не происходит.

— А почему в природе это получается естественным образом?

— Потому что в природе гриб и корень друг к другу тысячу лет притирались, — буркнул я. — А мы их познакомили, грубо говоря, вчера.

Третья партия: молодой прирост с края колонии вместо взрослой грибницы. Восемь ростков из двенадцати выжили, но живку не потянули.

Четвёртая: капля живичной росы в жижу. Все засохли за ночь.

— Роса это как в костёр керосина плеснуть, — заключил Дорн, записывая. — Отставить росу.

Пятая партия. Шестая.

К концу шестого дня в моём сарае стояло сорок ящиков с дохлыми ростками, а у нас с Дорном было по два ведра под глазами. Мы сидели прямо на полу среди этих ящиков, злые, грязные, и молчали.

— А если наоборот? — вдруг сказал старик.

— Что наоборот?

— Мы всё время сажаем гриб на корень. А если посадить корень в гриб? Пророщенное семя, у которого корешок ещё мягкий, только-только проклюнулся.

Я поглядел на него и медленно сел прямее. Он был прав.

— Магистр, — сказал я, — а ведь у меня как раз семенные кусты дозрели.

Седьмую партию мы заложили в тот же вечер. Замочили свежие семена мучника прямо в разбавленной грибной взвеси и оставили прорастать в темноте, в тепле, накрыв ветошью.

Спать я лёг за полночь, вымотанный до звона в ушах, и провалился, едва голова коснулась подушки.

А среди ночи меня разбудило уведомление от системы.

Из-под рёбер словно полоснуло холодом, будто кто-то приложил к сердцу ледышку, и следом за грудиной глухо, тревожно заворочался страж.

Перед глазами вспыхнула строка.

/Внимание. Печать на затворённом русле: целостность 91%./

/Динамика: убывающая./

/Скорость убывания: 1% за четыре часа./

/Целостность: 90%./

Я сидел на кровати в темноте, в холодном поту, и смотрел, как строка обновляется.

Глава 28

Я сидел на кровати и таращился в темноту, где перед глазами висела строка.

Девяносто процентов.

Как?

Русло я отвёл давно. С той ночи прошли недели, и всё это время печать держалась, я проверял её через систему чуть ли не через день, и никаких проблем не было. Сто процентов, ровно, без всякой динамики.

Ничего не изменилось. Я вообще последнюю неделю провёл в Преславице, за тридцать вёрст оттуда, разбирая межевые тяжбы и возясь с грибной жижей.

Так почему сейчас?

Что вообще успело измениться за эту неделю? Я принял новый надел, нашёл под усадьбой второй узел. Я получил доступ к якорю.

Мысль эта мне очень не понравилась.

А ещё я подумал о другом, и от этой мысли у меня неприятно запульсировало в висках от напряжения. Если те, кто сюда пришёл до меня, потратили силы на то, чтобы вырезать вязь на живых деревьях, поставить печать, затворить русло и оставить при ней сторожа на много веков, то на то были явно веские причины.

Я натянул штаны и рубаху, вытащил книгу и сунул под мышку. Нужно идти к матери Руфь. Немедленно.

В тёмном коридоре я налетел на кого-то и едва не сшиб.

— Ай! — отскакивая в сторону, сказал Радован. — Войцех? Ты чего?

Он стоял босиком, в ночной рубахе, с кружкой в руке.

— А ты чего?

— Воды пошёл попить. Не спится мне на новом месте, — он потёр глаз. — Слушай, я на этих кроватях с верёвочными сетками ночь провёл и понял, что Вернер эти перины, наверное, забрал из личной ко мне неприязни… Погоди. А ты куда собрался посреди ночи?

— К матери Руфь.

Радован моргнул.

— К ведьме? Сейчас?

— Сейчас.

— Ты понимаешь, что старуха тебя веником погонит? И правильно сделает.

— Пусть гонит, — я обошёл его и двинулся к лестнице.

— Да что стряслось-то?

Я остановился на верхней ступеньке.

Объяснять было бесполезно и, честно сказать, некогда. Ни про печать, ни про то, что под ней лежит, Радован не знал. Знала одна старуха, да и та по обрывкам молвы минувших лет.

— Предчувствие у меня плохое, — сказал я. — Очень плохое. Иди спать.

Он поглядел на меня, поставил кружку на подоконник и потянулся за сапогами.

— Ага, конечно. Теперь я точно усну.

На улице никого не было. Ни огонька в окнах, ни собаки, ни припозднившегося гуляки. Радован семенил рядом, зевал во весь рот и ворчал.

— Знаешь, что самое обидное? Я ведь только-только кабинет обжил. Чернильницы расставил по местам, книги разложил. Думал, впервые за три месяца высплюсь, как человек… Слушай, а может, завтра с утра? Ну правда. Что бы там ни было, до рассвета оно подождёт. Часа четыре осталось.

— Не подождёт.

— Ты хоть скажи, о чём с ней говорить будешь? Может, я тоже пригожусь.

— Не пригодишься.

— Вот всегда